Автор ArDor

Восемнадцатый ад

"Самым страшным был восемнадцатый ад,
из которого вырваться было уже невозможно..."

Самое великое заключается в самом малом и простом.
Питтак

Can you believe
Something so simple
Something so trivial
Makes me a happy man
Can't you understand
Say you believe
"Blue Dress", Depeche Mode


1

Золотой дракон свернулся на плече.
- А вот и он, - вместо приветствия возвестил Ван, мимолётно взглянув на спускающегося в гостиную брата и улыбнувшись его внешнему виду. Драконы ярко блестели на сгибах. Ему шёл этот алый атласный шёлк.
- У нас гости? - Вильям лениво запахнул поглубже китайский халат, простодушно одетый на голое тело.
Лучась улыбкой, Сюзанна быстро встала.
- Ах ты, боже мой! - воскликнула она, в порыве истинного восторга употребив выражение неупотребимое, однако, потому, что муж не знал её происхождения. - Как я счастлива видеть тебя!
- Султанша - тонкостью, походкою - богиня!.. - обрадованный Вильям сомкнул руки над стройными бёдрами подруги, единственной женщины, которая сумела так его приручить. Они обожали друг друга. Но любовниками перестали быть уже давно. Сюзанна вышла за сына одного английского ювелира и стала жить в Лондоне. С тех пор как Вильям со старшим братом перебрался сюда же, они встречались всего пару раз на каких-то званых вечерах.
- Мальчик мой ненаглядный... - Сюзанна крепко поцеловала юношу в висок. – Последний раз я видела тебя год назад. Представляешь, даже не помню где!..
- Ты только посмотри, - добродушно усмехнулся Герман, толкнув локтём Джорджа, мужа Сюзанны.
Тот, не отрываясь от карт, сделал какой-то пренебрежительный жест. Не означающий вовсе равнодушное отношение к своей жене, - он знал, какого рода у Сюзанны любовь к этому мальчишке.
- Твой ход, Герман, - заметил Ван.
Вильям и Сюзанна всё ещё стояли обнявшись.
- Мой муж поспорил с Ваном, - шепнула Сюзанна ему на ухо, - что если он и Герман выиграют у Джорджа несколько партий подряд, то тот подарит ему лучшее колье из своей коллекции.
- А если мой брат проиграет?
- ...то ему ничего не стоит купить это колье.
- Отлично, - выдохнул Вильям, стараясь крепче прижаться к Сюзанне и млея от тонкости алого шёлка халата... - Тогда мы можем безнаказанно сбежать отсюда, любовь моя, ко мне в комнату. Теперь, когда ты здесь, я не собираюсь никуда тебя отпускать...
- Звучит угрожающе!
- Не бойся, - ласково засмеялся Вильям, - я не соблазню тебя, если ты сама этого не захочешь.
- В том-то и дело...
- Что?!
Вильям почему-то смутился и закусил губу.
Джорджу, видимо, не везло. Он нервно опустошал бокалы с шампанским и то и дело благовоспитанно повторял: "Hell!" На что у Вана и Германа сдерживаемыми улыбками кривило рты.
В комнате Вильяма Сюзанна первым делом расшторила все окна и распахнула их, чтобы развеять тяжёлый запах табака с опиумом вперемешку. Вильям пронаблюдал за её действиями с неудовольствием, развалившись поперёк постели.
- Ты что же, уже не куришь?
- Джордж не любит, когда от меня пахнет табаком.
- Испортит мне тебя совсем этот благочестивец! А у тебя такая изящная манера...
Сюзанна села в глубокое кресло напротив и попыталась отвлечься от любований юношей.
- И почему у нас с тобой не вышло чего-то большего?
- Неправда, вышло. "Мелкие горести и неглубокая любовь живучи. Великая любовь и великое горе гибнут от избытка своей силы," - Сюзанна любовалась роскошной климтовской "Данаей" - символом плотской и сексуальной красоты, замеревшей на картине в своём любовном экстазе.
- Но у меня есть надежда на поцелуй, один-единственный твой поцелуй?
- Хитрец, - улыбнулась Сюзанна, - ты же знаешь, какой губительной силой наделён ("...которой ты меня наделила," - хотел вставить Вильям, но промолчал), и ты знаешь, что твой поцелуй может оказаться so fatale, что нам непременно захочется большего. Не стоит стяжать себя той багряной негой прошлого... Представляешь, я верна своему мужу!
- Ангел меня подери, - сказал Вильям, по-детски гримасничая. - А я верен только себе.
- Да, ты совсем не меняешься: ещё очень юный, уже очень искушённый. Тебе надо влюбиться, - заключила Сюзанна.
- Это звучит как приговор...
- Это панацея.
- Ну уж нет! Только что ты сама говорила, что великая любовь обречена.
- И всё-таки ты должен влюбиться, - почему-то засмеялась Сюзанна. - Кто знает, быть может, ты - как никто другой созданный для страсти - сумеешь стать счастливым в своей великой любви?
- А если нет?
- Боюсь, что тогда твоё сердце будет разбито навсегда.
Вильям промолчал, недовольный таким поворотом разговора. Он старательно избегал подобных мыслей, уверяя себя, что к каждой новой любовнице испытывает несомненно что-то большее, чем прозаическое вожделение. Возможно, ему даже было чуточку жаль каждую... Он вспомнил, какое было вчера лицо у Ширли, когда она плакала. В глухом белом платье она выглядела непривычно целомудренно. Это тихонько злило его, он крошил на постель хризантемы.
- Ты злишься на меня, правда? - спокойно поинтересовалась Сюзанна, склоняя голову на бок, как Вильяму нравилось. - Но, послушай, это твои чувства и...
- Отлично, - сухо оборвал её Вильям. - Я не хочу ни в кого влюбляться, ни в кого и никогда - и значит, не буду.
Сюзанна решила мудро промолчать, потому что уже догадалась, какое чувство в нём зреет.

Ночь, черная как гумбертовский грех, неуютно моросила. Вильям брёл каким-то тёмным, угрюмо молчащим проулком, пытаясь ни о чём не думать. Там, куда он направлялся, он не был ни разу после того единственного, когда зашёл туда по ошибке. Однако он был уверен в том, куда идёт. Но боялся подумать зачем. А ещё был уверен, что узнал бы её даже со спины, хотя черты в его сознании были весьма смещены и отуманенны и взгляд, пробежавшийся по всем макушкам и заглянувший почти во все лица, не находил искомой.
- Мне кажется, я знаю, кто тебе нужен, - сказал кто-то, сидящий рядом.
Вильям повернулся с презрительным выражением на лице. У неё были вызывающе яркие губы, отвлекающие даже от полунаготы, укутанной в крашеную шубку из марабу. Вильям сразу опознал девушку, танцевавшую в тот вечер стриптиз, и испытал некоторый прилив радости от знакомости лица, играющего блёстками и выжидательной улыбкой. Она умилённо смотрела на него, подперев подбородок ладонью, и, вопросительно вскинув брови, ждала резонного "нуиктоже".
- Ну и кто же? - поддержал её ожидание Вильям.
Она назвала. Его смутило имя. Он мрачно покачал головой в ответ, но она настаивала, она уверяла, что её несчастная подруга сама не своя с тех пор как он, гадкий мальчишка, объявился в этом вертепе.
- Okey! - наконец не выдержала она. - Спорим на рюмку коньяка, что я права!
Вея сахарным духом, стриптизёрша вспорхнула с места. Вильям последовал за ней, заметив какими завистливыми взглядами провожали их убогие по сравнению с ней шлюхи.
Преодолев зудящее желание припереть чаровницу к стене, он постыдно не мог справиться с волнением другого рода. Это тихонько злило его, он непрестанно облизывал сохнущие губы и крошил в кармане сигарету.
- Посмотри, Ева, кого я тебе привела...
Девушка стояла боком к вошедшим и пыталась застегнуть петельку сзади на платье. То, несомненно, была она. Её руки скользнули сверху вниз в непонятном жесте, похожем на отчаяние, когда она обернулась, после чего с милым выражением изумления на лице она застыла на чудном фоне японской ширмы. Меньше всего ей хотелось видеть его здесь.
Больше всего она была рада снова видеть его.
- Ты зачем пришёл? - бросила ему Ева, взглядом ища по всей грим-уборной туфли, но, будто внезапно ослепшая, нигде не находя. - Сеанс стриптиза у Кэтрин завтра. Что ты здесь делаешь?
Она плохо маскировала смущённое раздражение. Вильяму это нравилось, потому что дразнило саму его сущность.
- Ищу свою великую любовь. Такой ответ принимается? - сказал юный злой демон.
Ева неожиданно очень резко и громко рассмеялась. Она ненавидела его. Она обожала его.
- И в этом притоне ты захотел её найти!
- Некоторые называют её святой. Странно: они думают, что прежде чем сбросить с себя одежду, нужно подумать, есть ли под ней зерно. Любовь - это яблоко с древа познания в огненном Эдеме, и чтобы протянуть к нему руку, нужно захотеть постичь первородный грех: жажды Любви, а не знания. Без яблока Адам и Ева не стали бы парой, поэтому какой бы священной любовь ни казалась, она всегда грешна по своей сути.
Вильям стоял напротив и исподлобья смотрел на сделавшееся совершенно беспомощным существо. Он чувствовал, как жалобно стонет его демоническое, злое, низменное естество. Его воспламенённые гневом губы алкали плоти, а гонадальный разгар был несносен. Но он выпутался взглядом из тёмных, горящих на свету волос и мрачно глядел на худенькие обнажённые плечи, такие подвижные и пластичные, что казалось, она вот-вот скрестит их перед собой преображёнными крыльями ангела... Ему следовало догадаться, догадаться ещё тогда, когда его поразило её самое первое явление здесь. Догадаться и за шкирку вон. Ласкать Ширли без оглядки. Найти другую, третью, сотую. Вернуться, наконец, в преисподнюю - тоже вариант. Шальная мысль: спросить её об аде?
"Какая ещё Ада?!" - ответит та, не растерявшись, и... всё же, всё же, всё же!
- Хочешь после зайти ко мне на кофе? - обречённо предложила Ева, рассеяно заслонявшись по комнате, всё ещё не находя свои туфли.
Как-нибудь в следующий раз, чтобы был повод. Ну о чём же он говорит! Она будет рада видеть его в любое время. Брось ёрничать. Я же могу уйти и никогда больше не вернуться, у меня получится. Да, я знаю, как в прошлый раз, правда... дай-ка припомнить: тогда ты обещал вернуться через минуту... Вильям выдавил из себя пародию на дружественную улыбку и пошёл прочь.
- Постой, - догнала его Кэтрин, - я ведь выиграла наш спор...

2

Как ни странно, они встретились снова на следующий день. Вильям был растерян в своих неведанных никогда ранее чувствах. Они оба были беззащитны. Ева сидела на диване словно для портрета и совершенно в той же царственной позе, какую всегда принимала Сюзанна. Он видел, как дрожат её пальцы. Ему было неудобно сидеть так, прямо перед ней, и делать вид, что ему безразлично, как испуганно она смотрит, когда он глядит ей прямо в глаза. Этот ужас перед любовью поразил его и запомнился больше всего.
Ван как-то странно воодушевился догадкой о влюблённости младшего брата.
- Пригласи её, что ли, к нам на ужин, не то умру от любопытства. Да, - мысль ему понравилась и он решил развить её, - это будет тихий семейный ужин... Позовём и Сюзанну. Слава преисподней, её невыносимый благоверный сейчас в отъезде, в России, на какой-то ювелирной выставке с выигранным мною колье. Обещал вернуть по прибытии.
- Ты с ума сошёл: тихий семейный ужин? - усмехнулся Вильям, не помнящий ещё ни одного ужина, кроме скучных вечеринок с суматошной закуской у бассейна, проведённого в обществе брата и его приятеля. В то время как те носились где-то, изобличая людские пороки, Вильям эти пороки только приумножал. И тем более он никогда не чувствовал, что у него есть семья, хотя, несомненно, любил, - кажется, даже трепетно - Вана и даже этого зануду Германа и, безусловно, Сюзанну, словно сестру, любовью брата иль, может быть, ещё сильней?..
- Всего лишь вторю твоему безумству, - ответил Ван на предполагаемое обвинение.
- Что ты имеешь в виду? - Вильям заинтересованно приподнялся над софой, на которой, сам того не подозревая, полулежал на Евин манер. - Ты знаешь, что я безумен в сущности...
- Но сейчас я говорю о другом, мой бедный мальчик, - у Сюзанны он всегда был "ненаглядным", в обращении же Вана Вильяму неизменно слышалась ирония... - С твоей стороны искать свою великую любовь - чистое безумие. Ты не можешь влюбляться.
- Быть может, это всего лишь утончённая страсть? 
Ван буквально взорвался смехом. Какая, какая? Всего лишь? Утончённая? Ты определённо сошёл с ума, юный злой демон. Нет, я нисколько не сомневаюсь в мудрости милой нашей Сюзанны. Но подумай сам!
Это разозлило Вильяма.
- Так когда же мне приглашать Еву? - надменно спросил он, как бы делая Вану одолжение.
- Думаю, на следующей неделе будет кстати.

И через неделю они действительно собрались, как и было заявлено Ваном, на "тихий семейный ужин": незнакомое ощущение более тесной принадлежности друг другу и что-то ещё, невыразимое и вдруг обретённое. Присутствие Ширли (в качестве подруги Вана) нисколько не смущало Вильяма, хотя её появление и отозвалось внутри него язвительным уколом: она была всё также чудо как хороша и, будто в насмешку, в том же целомудренном платье, что было на ней, когда они расставались. Точнее, расставался он. Она же долго не могла поверить в это, а потом ещё дольше целовала его руки... Он терпеливо и исступлённо ждал, пока она насытится этой последней лаской. Теперь Ширли подчёркнуто молчала, улыбалась хладнокровно и тщетно пыталась застать врасплох его чувственность, восторженно рыдавшую от одного осознания или, может быть, осязания рядом Евы. Её трагичное в излишней откровенности чёрное платье полностью обнажало узкую спину, а волосы, зачёсанные назад и собранные в высокую причёску, открывали шею, что делало желание Вильяма ещё безнадёжней, мучительней.
- Я бы мог соврать, что обладаю изумительной проницательностью, - сказал Ван, улыбаясь слишком дружелюбно, - но я знаю от Вильяма: Вы - талантливая певица.
- Он действительно так сказал? - Ева правдоподобно изобразила удивление. - Вильям не любит джаз.
Ширли сдавленно улыбнулась. Недавний любовник имел привычку употреблять слово, обозначающее самое американское из всех искусств в его первоначальном, слэнговом значении, когда, приходя в бешенство от страсти, чуть было не разрывал пополам её платье, застревавшее в районе плечей. В этом отношении фраза, только что произнесённая Евой (конечно, безо всякой задней мысли), звучала забавно. 
Вильям угадал, о чём подумала его недавняя медномедововолосая любовница.
- По-моему, это музыка, в которую невозможно уже привнести ничего нового. Что ничуть не умаляет её достоинств, - спокойно ответил он. - Когда я впервые увидел Еву, она пела "Осень в Нью-Йорке". И это меня покорило.
- Вообще-то, - вставил Ван, - я всего лишь собирался сделать девушке ещё один
комплимент...
Ева с радостью согласилась сыграть что-нибудь и быстро поднялась из-за стола. Вильям с мучительным удовольствием наблюдал, как пришла в движение её беззащитная спина с костлявыми бледными лопатками, чуть только Ева коснулась клавиш.
Был кофе и ликёры. Была новорождённая влажная ночь в Лондоне.
- Она очень милая девочка, - не без горечи в голосе сказала Ширли, придвигаясь к Вильяму ближе. - Но неужели ты сможешь подарить ей facilis descensus Averni*?
- Не понимаю, о чём ты... - хмуро отозвался тот, глядя на алое платье Сюзанны.
- О куст цветов с таящейся змеёй,
Исчадье ада с ангельским лицом.
Чем занята природа в Преисподней,
Когда она вселяет Сатану в такую
покоряющую внешность?
- Похвальное знание Шекспира, - всё также сухо ответствовал Вильям. - О чём это ты?
- Брось, - отрезала Ширли, теряя игривость тона, - брось прикидываться, будь же со мной, наконец, самим собой... исчадье ада с ангельским лицом! Ван просветил.
- Славно, милая. Только что там насчёт descensus?
- Любопытно, какое средство ты ей предложишь: старый добрый кольт к некогда трепетно целованному виску, пригоршню лиловых пилюль из своих же ладоней или Тауэрский мост?
- Любопытно, какое из них выберешь ты.
- Яд, - был немедленный ответ. - Яд, которым ты меня уже отравил!
- Но всегда существует противоядие, - лениво усмехнулся Вильям. - Ван знает, как обезвредить его, этот яд моего сладострастия.
Увы, ей нечего было сказать на это. Она по-прежнему была от него без ума. Она по-прежнему его не любила.
- Впрочем... Если ты всё-таки предпочитаешь отравление, то Сюзанна растолкует тебе о множестве дивных ядов, уступающих моему лишь в сладости, но никак не в своей силе, - сказал Вильям, слегка улыбаясь. - Молчаливая любовь моя, не так ли?
- Умоляю, не будь так жесток! - одёрнула его Сюзанна. - Не стоит делать вид, будто ты хуже, чем есть на самом деле.
- Но, душа моя, - проговорил упавшим голосом Вильям, в момент перестроившись, с лицом печальным и о чём-то бесконечно скорбящим, - разве не видишь ты, что всё это - фальшиво? И всё - лишь дорогая театральная бутафория? Не принимай близко к сердцу; ты знаешь лучше, чем кто бы то ни был, что сущность моя обрекает меня на ложь, на игру.
- Однако однажды, когда ты, наконец, будешь искренен, - заметила Ширли, - тебе уже не поверят. Жаль, если то будет Ева.
Вильям взглянул на Еву. Та беседовала о чём-то, по всей видимости занимательном, с Ваном, полурастворённая в вечернем свете. С самого начала он решил, что не будет ей врать, но в то же время рассказать ей всё казалось ему безумием - не большим, однако, чем взять и влюбиться, - но он боялся, что она не поверит, а если поверит - отвергнет, а если отвергнет... Потому он тогда зарекался от любви, призывая Сюзанну в свидетельницы.
Ева улыбнулась ему, продолжая вежливо кивать каким-то словам Вана. Позже, когда Вильям её провожал (они поймали заблудившееся чёрное такси: Ева заметила, что в нём следовало бы возить международных шпионов, Вильям же подумал, что оно напоминает катафалк) он попросил её улыбнуться ещё раз, так же. Она удивлённо рассмеялась вместо ответа. Как - так же? Чтобы сразу почувствовать всё волшебство жизни, объяснил он.
На прощание она обняла его. Но он так и не смог прикоснуться к её обнажённой спине, к этим бледным, костлявым лопаткам.
Вильям пожелал Еве сладкого сна и, снова сев в "шпионский катафалк", приказал водителю ехать обратно.

3

С Евой Вильям обнаружил, что в Лондоне существует впечатляющее количество садов и парков. Кажется, не меньшее, чем всяческих ночных притонов. И это открытие оказалось для него приятным. Ева, как обычно во время их прогулок, держала Вильяма за руку, сильно сжимая в своей, словно чего-то боялась. Например, потеряться. Потерять тебя, любимый. Она непременно обращала внимание на какую-нибудь деталь, которая не приглянулась бы случайному прохожему, вроде: замшелость стволов и камня старого фонтана, где вода перестала быть уже давно, и теперь он был сильно запружен кленовыми листьями. Листья были везде под ногами - и это великолепие восхищало Еву. Они сели на низкую скамейку. Тонкие деревца позади своими чёрными, изогнувшимися стволами напоминали японский рисунок тушью. Чуть подальше, где склон постепенно уходил вниз, вис туман. Ева в скобках заметила, что от едва ощутимой мороси волосы Вильяма стали пушистей.
- Мне хочется, чтобы мы попали под дождь на обратном пути, - сказала она, трогая его мягкие локоны.
- Заболеешь и умрёшь, - неудачно парировал Вильям.
Ева разочарованно покачала головой:
- Тогда тебе пришлось бы меня согреть. Вильям, я умру от нежности к тебе, если ты и дальше будешь избегать близости со мной...
- Никакая плотская нежность не может сойти за истинную любовь. Но истинная любовь бормотала что-то невнятное, глядя в сторону.
- Ты мне не веришь, так? - Вильям с досадой припомнил слова Ширли.
Ева отмахнулась: забудь и не делай такое жалостливое лицо, если не хочешь, чтобы я с ума сошла от нежности. Безумная любовь моя, я давно уже сумасшедший: insanity is my companion. Они поцеловались. Он был долгим и сладким, как сон. Вильям никогда не испытывал такого блаженства от одного только поцелуя, и потому не хотел нарушать этот удивительный покой в сердце никаким, даже самым возвышенным порывом страсти. Больше всего он боялся вновь снизойти до "мерзкой иронии похотливого желания", до привычного вожделения, вновь через всю преисподнюю в самое нутро ада, в беззвёздную пьяную ночь - до бесконечности. Как объяснить ей это он не знал.
В последнее время мысли об этом мучили его с большей настойчивостью, особенно когда он оставался с собой наедине: быть совсем предоставленным самому себе - это главное, что пугает человека в смерти - теперь стало ему знакомым. Кажется, Вильям начинал понимать, что значит ад в истинном человеческом представлении: не залитая светом страна, а ад мысли - ясное осознание того, что некоторые вещи нельзя изменить, бессилие, безнадёжность, отчаяние в конце концов. Он не мог остановить "дьявольское колесо размышлений". Он подолгу не мог заснуть, хлестал виски и каждый раз готов был посреди ночи взять и сорваться к Еве, чтобы... Но каждый раз останавливался, чуть только прикрывал глаза и вспоминал - и снова к нему возвращалось ощущение волшебства жизни. Часто фары какого-нибудь ворочавшегося за окном автомобиля пробегали по стене или по потолку и снова исчезали. На столе рядом осыпались хризантемы, мягкий звук падающих лепестков заставлял вздрагивать в тишине. Вильям медленно закурил. Он лежал так, на софе в тёмной гостиной, длинный и плоский юноша в алом шёлковом халате, приятно гладящем его наготу, должно быть, уже несколько часов, не в силах отпустить Еву за пределы сознания, в область, недосягаемую для болезненной чувственности, тусклую и туманную, как лондонские утра, где она пребывала бы, смеющаяся и далёкая, на безопасном расстоянии бесчувственности, не такая горько желанная, не такая странно любимая... 
Где-то сзади полночную тишину сотряс телефон. Вильям нахмурился и подождал. Неприятный резкий звук повторился, Вильям с проклятиями поднялся, затушил сигарету в стакане виски и снял трубку. В первое, всегда обманчивое мгновение его сердце пронзил укол радости, но требовательное "алё", прозвучавшее второй раз, разоблачило голос. На самом деле Вильям ни разу не слышал Еву по телефону.
- Зачем ты звонишь? Уже слишком поздно, Ширли, - устало сказал он, намереваясь тут же повесить трубку.
Голос попытался как можно надменнее сообщить, что хочет слышать не его, а Вана, гадкий мальчишка. Однако она не могла скрыть того, что рада, что обожает, что действительно хотела услышать его, хотя ей правда нужен Ван. Ван в казино с Германом, это всё? Доброй ночи. Она томно зевнула, кажется, потянулась и сказала, что в данный момент нага, как Ева. Последовавший довольный смех разозлил его, и вместе с тем он ощутил зарождающийся огонь. Если Еву он не смел наградить извращённой изуверской лаской, то Ширли по-прежнему могла бы быть его. Он понимал, что это могло разрешить его муку, но если бы дело было лишь в простом удовлетворении плотского желания. 
А помнит ли он её чёрный японский диван?
Паузы между фразами убивали его. Вильям гневно стискивал телефонную трубку в руке.
А как там Ева? Бедняжка не решила ещё, как ей умирать?
- Ева не знает ничего об Averni. Не стоит снова начинать этот разговор про кольты и яды, уволь. Я устал. Я хочу курить. Пожалуй, я не устоял бы, будь ты рядом...
- Хочешь, я приеду, сейчас же, - с надеждой выпалила Ширли, - даже не стану ничего надевать, накину плащ...
- Но твой голос далёк, а я изрядно пьян, и, возможно, всё это мне только снится. И не зависимо от того, грежу ли я или действительно разговариваю с тобой по телефону, легко оборвать эту связь - стоит только положить трубку...
И Вильям намеревался уже сделать это, как холодный, хрипловатый, жестокий голос прокричал о том, что он идиот, потому что наивно было бы предполагать, что Ева останется в неведении до тех пор, пока он не соизволит рассказать правду, что он болван, потому что Ева знает - и что? и что же из этого? изменилось ли что-нибудь? 
- Теперь - да, - ответил Вильям.
Ширли отрывисто вздохнула, немного помолчала и добавила обычным елейным голоском:
- Вилле, будь ангел (с м е ё т с я), обязательно передай Вану, что я ему звонила.
Она снова зевнула и потянулась, ещё слаще, ещё откровеннее, а затем стало тихо, будто никакого звонка и не было. Вильям долго сидел с закрытыми глазами, неподвижно, уронив курчавую лохматую голову на руки, локтями тяжело уперевшись в колени. Если бы он мог, пожалуй, сейчас бы он заплакал. Все девять кругов его ада показались ему недостаточно точным определением того, что он ощущал внутри. Их следовало бы увеличить по крайней мере вдвое, чтобы в итоге вышло это чувство. Он подумал о Сюзанне, которая спасла бы его сейчас. Только подумал: Сюзанна жила на другом конце Лондона. На стол упал ещё один лепесток хризантемы. Вильям достал один из цветков из вазы и принялся раздражённо крошить его на пол.

- Привет! - сказал Вильям, одним грубым толчком руки распахивая дверь грим-уборной.
- Я зол!
Уверенный, что смог бы отыскать бар, в котором работала Ева, даже внезапно ослепнув, сегодня он каким-то невообразимым образом перепутал улицы, дома, собственное имя и в этой сумятице чувств пробродил по незнакомым проулкам, пока не продрог. Когда же обнаружил искомое, в смеркающемся Лондоне уже зажгли фонари, все разом. Он заказал стакан виски и две рюмки коньяка у вечно улыбающегося с дежурной приветливостью дебила за стойкой бара, на что тот заметил, не снимая с лица улыбки, что "эту гадость и правда надо непременно чем-нибудь запивать до и после."
Ева стояла у зеркала с пуховкой и с удивлением смотрела на отражение Вильяма, словно дух мятежный ворвавшегося и застывшего на пороге. Он рассматривал её причёску: гладко зачёсанные ото лба наверх волосы, на макушке собранные в хвост - это немного меняло Евино лицо.
- Душа моя, я допускаю эти вызывающие египетские глаза и более того - они кажутся мне чудесными, но мне не нравится такая причёска... - с мольбой произнёс Вильям, входя в комнату.
Ева рассмеялась:
- И потому ты зол?!
- Не на тебя, - ответил Вильям, - а на Вана... Ведь это он? Вы с ним очень мило беседовали тогда, после ужина... Он рассказал тебе об аде?
- О какой ещё Аде? - отозвалась Ева, оглядываясь в поисках своих туфель, которые по обыкновению не могла найти.
- Пожалуйста, не будем упражняться в остроумии! Или то была Ширли?
Она честно не понимала, о чём он говорит: Вильям видел это в глазах, где удивление было таким большим, что напоминало испуг. Ширли обманула его.
- Тогда, несчастная любовь моя, слушай... - Вильям обречённо опустился в кресло, закурил - благо нашлись ещё среди раскрошенных сигарет и вполне пригодные - и с невероятной горечью и облегчением рассказал ей правду. Промолчал лишь о Сюзанне, не желая опошлять тем, чего давно уже нет, ту трогательную привязанность, которая зовётся дружбой, и ту безграничную нежность, которая зовётся братской любовью.
- Обо всём этом я могу сказать лишь одно, - произнесла Ева, безмятежно улыбаясь своему демону, будто поверженный полулежащему и ждущему удара огненного ангельского меча. - Если мне необходимо умереть сейчас, чтобы после вечно быть с тобой, то я сделаю это.

4

Вильям проснулся рано; снотворное средство оказалось действенным - он наконец-то чудесно выспался и с удовлетворением отметил притупление всех мучительных чувств.
Всех, кроме любви.
Мертвецки пьяный Герман был обнаружен спящим на диване в игровом зале. Где залёг после очередной ночи в казино Ван, Вильяма совершенно не интересовало – ему необходим был автомобиль, а точнее тот, кто согласился бы его подвезти. Вильям сделал решительную попытку растолкать Германа.
- Девять часов утра: теперь я полностью убеждён, что ты безумец! - не без привычной своей иронии воскликнул тот. - Тебе стоило давно научиться водить самому! Возьми же такси.
- Ты уволен, - резко, однако, с улыбкой ответил Вильям.
Просто мысль о "шпионском катафалке" не внушала ему ничего хорошего: каждый водитель считал необходимым развлечь одинокого пассажира подробным рассказом о той или иной лондонской достопримечательности, а также непременно взять за это дополнительную плату. Вильям предупредил сразу, что ничего не желает слушать. "When a man is tired of London he is tired of life," - невозмутимо заявил ему водитель и принялся за историю Вэстминстерского аббатства.
В доме Сюзанны Вильям был впервые. Однако радушный Джордж, ещё в пижаме, но уже со свежей газетой, на вопрос о местонахождении жены ответил простодушно лаконично:"Наверху (выразительный кивок в указанном направлении), - после чего, впрочем, решил уточнить: - В своей оранжерее", - и, ничуть не смущённый таким внезапным появлением гостя, продолжил искать сводки о погоде на неделю.
Сюзанна стояла спиной к вошедшему, по-евиному босая, в окружении заботливо выращиваемых ею ядовитых растений, совершенно прекрасных и невинных на вид, но с ароматами, способными вызвать галлюцинаторное помутнение сознания и с плотью, соки которой были смертельны. Однажды Сюзанна сказала, что они напоминают ей его - Вильяма - или наоборот, всё равно. В сущности совершенно одинаковые: убийственные и великолепные. Красота, к которой хочется прикоснуться и за познание которой придётся умереть. Кажется, тогда ему такое сравнение польстило, даже позабавило. Сейчас он вспомнил об этом с ужасом и отчаянием.
- Как невероятно хорошо, что ты заехал! - обрадовалась Сюзанна. Но её радость хоть и была неподдельной, а прозвучала не так лучезарно: она была занята сосредоточенным извлечением яда из луковицы одной орхидеи, кажется, редкого - на редкость убийственного - вида.
- Я как раз занимаюсь заказом Вана, - добавила она. - Он попросил меня избавить его, наконец, от общества мистера Найта, помнишь такого? Причём своеобразно: наполнить ядом полый рубиновый перстень, воображаешь, как это делали в старину, когда плели дворцовые интриги.
Вильям помнил Найта; точнее двух его очаровательно сговорчивых дочерей близняшек, с которыми вкушал некогда упоительные забавы. На одной из вечеринок они чуть было не столкнулись. К счастью, нимфы были увлечены поглощением спиртного и не обратили никакого внимания на своего совратителя. Вильяму приятно было думать, как глубоко заблуждается мистер Найт насчёт их порядочности.
- Стоит ли Вану с ним так возиться, - безразлично заметил Вильям.
- Ты же знаешь, что вся эта театральность, вся эта бутафория развлекает его.
Угощение для мистера Найта было готово. Сюзанна предложила спуститься в гостиную и позавтракать. Джордж, наверное, уже ушёл; только я и ты, мой ненаглядный мальчик.
- Нет, увы, твой благоверный всё ещё внизу. 
К тому же Вильям не был голоден, более того, перед уходом он выпил чашку кофе - и теперь его тошнило. 
- Кофе тут не при чём, - с почти полной уверенностью предположила Сюзанна, - просто это привычная реакция на сильнопахнущие магнолии, возникающая при длительном нахождении в их окружении. Я привыкла, а вот ты имеешь все шансы потерять сознание, если побудешь здесь ещё какое-то время.
Они покинули оранжерею. Слышно было, как в гостиной ворчит Джордж, возмущённый прогнозом о дождях. Никак не пойму, вздохнул Вильям, прислонившись спиной к стене и с удовольствием находя опору своему затылку, почему ты за него вышла, почему из-за него ты оставила меня. Без горечи, без сожалений. Праздное любопытство. Сюзанна беспомощно развела руками, не находя слов для оправданий. 
- Странно, - сказала она, - отчего я испытываю такое чувство вины перед тобой, что даже хочется просить прощения...
Вильям улыбнулся с закрытыми глазами:
- Отныне это чувство со мной постоянно. Ева решила, что сумеет умереть ради нашей любви... Я чувствую себя ничтожеством оттого, что беспомощен, что не в силах сделать что-нибудь, чтобы было иначе. Сюзанна, моя адская, милая, бессмертная, мёртвая любовь (каждый раз ударяя ноющим затылком о стену), скажи же что-нибудь, помоги мне!
- Знаешь такую песенку... Хочешь, я спою тебе? - ласково спросила Сюзанна и, получив его молчаливое согласие, пропела:
Но убивают все любимых, -
Пусть знают все о том, -
Один убъёт жестоким взглядом,
Другой - обманным сном,
Трусливый - лживым поцелуем,
И тот, кто смел, - мечом!

Один убъёт любовь в расцвете,
Другой - на склоне лет,
Один удушит в сладострастьи,
Другой - под звон монет,
Добрейший - нож берёт: кто умер,
В том муки больше нет.

Кто слишком скор, кто слишком долог,
Кто купит, кто продаст,
Кто плачет долго, кто - спокойный -
И вздоха не издаст,
Но убивают все любимых, -
Не всем палач воздаст.
Невидимый Джордж вдруг громко зааплодировал:
- Браво, дорогая! Это "Битлз" или Элвис Пресли?
- Своего мужа мне иногда тоже очень хочется убить, - деликатно рассмеялась Сюзанна, пытаясь хоть чуточку развлечь Вильяма.
Тот вымученно улыбнулся. Он понимал, что она также бессильна, и она тоже не знает, что делать, и всё, чем она могла ему помочь - это предложить самый сладкий из ядов, а ещё - сказать, лучась, "мой ненаглядный мальчик". С Сюзанной Вильям как ни с кем другим ощущал, что он необходим. Это была необходимость другого рода, нежели та, которую испытывали к нему все его любовницы, не та, которую они, будучи от него без ума, считали любовью. Лишь Ева - сама жизнь - таила нечто похожее, но большее – не по силе, а по качеству.
С колебанием, хотя затем со всё более возрастающей уверенностью, Ева отказалась от идеи принятия яда - какая-то непонятная, неосязаемая смерть. Мне не хотелось бы, пригласив, ждать её соизволения. Тауэрский мост? Ночью, конечно. Чтобы всё в огнях, и блестящая чернота холодной Темзы. Её неожиданно позабавил такой вариант. Одно досадное обстоятельство её огорчало: его не будет рядом, тогда как сознание, до краёв наполненное им одним, покинет её не сразу, ожидая пока вода также через край наполнит её внутри, а это будет невыносимо. Она не хотела оставаться одна. Прости, любимый, из меня не выйдет Офелии...
И с уверенностью, выросшей и превратившейся в конце концов в твёрдое решение, Ева выбрала самое очевидное, самое верное средство.

5

Перед тем как выйти из дома, Вильям зачем-то ей позвонил, хотя они уже договорились обо всём: она будет ждать его у себя, утром, после того как Кэтрин уйдёт, она куда-то там собиралась. Он просто никогда ещё не слышал Еву по телефону. Она со вздохом приняла такой ответ и долго уговаривала его положить трубку первым.
Каждый раз Вильям загадывал, на минуту останавливаясь у двери, какая из девушек ему откроет, - но вторая непременно улыбалась из-за плеча подруги, и приветственный поцелуй в щёку доставался обеим с равной степенью ласкового радушия, не воспламеняя и не воспламеняясь. Вильям замер перед дверью. Впервые загадывать он не стал, не было смысла. Его останавливала боязнь посмотреть Еве в глаза и увидеть в них жалобность, похожую на упрёк и равняющуюся его отчаянию. Однако неожиданно, словно бессознательной силой его невероятного желания дверь, которая, думал он, распахивается в бесконечную черноту, в пропасть, в бездну, в глухую ночь, в рыдание, - показала ему знакомую прихожую, которую утренний солнечный свет пронизал насквозь, ангельским сиянием обведя по контуру почти обнажённую Кэтрин, что повергло его в смятение. Любая отсрочка, конечно, всего лишь жалкая пародия на надежду, продление пытки. Но его облегчение явно превосходило досаду.
- Ты бы хоть попытался изобразить смущение, - сказала Кэтрин, сама никогда не смущаясь.
- На сеансах твоего стриптиза я видел и не такое...
Вильям зашёл и поцеловал Кэт в щёку, затем - в плечо. Та непонятливо посмотрела на него - так, как смотрят на праведных и сумасшедших. Ему не раз приходила в голову мысль, что она почти в него влюблена. Но он могла бы стать для него просто лекарством, избавлением от напряжения чувственности. Он старался помнить о том, что никакая плотская нежность не может сойти за истинную любовь. Впрочем, даже первую ему ещё не удавалось испытать...
Ева сидела за столом на кухне, ожидая, когда остынет кофе. Вильям взглянул на неё вопросительно. Она ответила извинительной улыбкой. Ему не оставалось ничего другого, как согласиться на завтрак.
- Овсянка, сэр, - сказала Кэтрин и, смеясь, подала тосты. - С добрым утром...
- С мёдом, - произнесла Ева.
Но мёда не оказалось ни на бледной, а с исподу почти молочной коже её рук, ни в холодильнике. Всё равно она так и не притронулась даже к кофе, остывшему и превратившемуся в совершенно бестолковый, неприглядный напиток, в то время как Вильям принялся за еду с неожиданным для себя аппетитом, словно пытаясь за счёт наполнения пустоты желудка восполнить пустоту душевную. Кэтрин поинтересовалась, придёт ли он в бар сегодня. Вильям растерялся, хотел найти подсказку в Евиных глазах, однако та с отсутствующим видом гляделась в отзывчивую бездну чашки, крутя её в руках, которые - заметил он - дрожали. У него сжалось сердце.
- Слушай, - придумала вдруг Кэтрин, - уговори же её бросить этот вертеп и найти работу в хорошем джазовом клубе. Знаешь, она бредит... тобой, конечно, а ещё - легендарным нью-йоркским "Birdland", который прославился в сороковые тем, что там играл великий Чарли Паркер по прозвищу Bird.
Ева долго качала склонённой на бок головой в жесте абсолютного отрицания - всего, всего.
Глядя на неё, Вильям вспомнил одну из их встреч: где-то посреди улицы, в сумерках, во время дождя, пока он жарко целовал её в шею, неспешно путешествуя на юг, она напевала малопонятную джазовую мелодию, сладостно прикрыв веки и подёргивая в такт головой...
- Думаю, Еве самой решать, - ответил Вильям, принимаясь за третью чашку кофе. – Она очень сильная, храбрая девочка.
- При чём тут храбрость, не понимаю?.. Она упрямая. Я знаю, что она не уходит оттуда из-за меня.
Вильям пожал плечами. Неожиданно Кэтрин спохватилась, который час. Как - одиннадцатый? В спешке она очень чувственно умяла остаток тоста, проворным языком исследовав область губ на наличие крошек, затем быстро поднялась, выгнулась, вздохнула. Как провинившегося мальчишку, растрепала Вильяма суетливым движением руки. Тот вдруг утратил всякое вкусовое ощущение поглощаемого: бездна распахивалась, яркий солнечный свет октябрьского утра становился невыносимым инфернальным сиянием залитой огнём страны. Он сразу почувствовал всю тяжесть Евиной смерти, притаившейся во внутреннем кармане его пиджака.
- Кэт! - позвал Вильям, сам ещё не представляя, что хочет ей сказать.
Кэтрин ушла - и в том не было ничего предосудительного - по-английски.
Теперь уже Ева взглянула на возлюбленного вопросительно. Вильям облизал сухие губы и осторожно запустил руку в мягкое вельветовое нутро, как будто желая проверить, на месте ли. Да, по-прежнему тут. Он выложил кольт на стол. Страшная Ванова игрушка, из которой он палил, когда был дьявольски зол, в паркет своего кабинета.
- Всего лишь нажать сюда? - с кажущимся безразличием спросила Ева и взвела курок.
Вильям оцепенел от испуга, что она сделает это немедленно, перед тем как он будет молить её о прощении. Однако она взяла кольт и сказала:
- Может быть, ты сочтёшь меня сентиментальной, но прежде я бы хотела услышать "Осень в Нью-Йорке", хорошо?
Это маленькое, с тусклой улыбкой произнесённое "хорошо" обострило в нём чувство вины, до самоуничижения. Слишком очевидно было то, что, ограждая Еву от губительной страсти, он всё равно её убивал. Тишина ожила. Вильям понимал эту недопустимость штиля в её сознании, вряд ли только из соображений ностальгии.
- Меня беспокоит Кэт, - добавила Ева.
Что же с Кэтрин? Ничего. Ничего особенного, кроме того, что сейчас её подруга без особых на то, видимых причин (с её точки зрения, конечно) пустит пулю себе в висок. Что ж, дело. Вильяму пришлось пообещать, что он расскажет той: это было, - а пока что лишь будет - не бессмысленно, потому что она любит, потому что нельзя иначе, то есть можно, но не с тобой, любимый, а это равняется той же пуле в висок собственного счастья. Он даже пообещал позаботиться о Кэтрин (безо всякого, уверял он себя, эротического подтекста, не имея в виду ничего пошлого...). Ева благодарно кивала, сидя на краю постели с плотно сжатыми коленями, на которых держала безразличный кольт.
- А ты действительно не можешь сделать это за меня? - спросила она, чтобы получить вместо ответа какое-то страдальческое выражение его лица, а затем спохватилась: - Глупая, знаю ведь, что не можешь. Просто ты понимаешь, что было бы для меня намного...
- ...Если бы ты была убита мной, - заполнил Вильям её словесную пустоту, оставив нарожденным только эпитет, зачатый где-то в глубине её запинающихся ощущений и доступный только ей, тогда как изречённое являлось истиной столь же очевидной как то, что: - Я и так убиваю тебя, разве тебе не кажется? Я хочу... нет, я отчаянно молю, чтобы ты меня простила за это.
- ...намного осмысленней... - отыскала слово Ева, зажмурилась, поднесла к виску кольт и выстрелила, прежде чем Вильям успел опомниться. Сосредоточенно копаясь в уйме вариантов для наиболее точного выражения своих искореженных чувств, она не расслышала его мольбы.
На минуту ему показалось, как будто он тоже совершенно оглох. На самом же деле пластинка давно закончилась - теперь тишина тоже была мёртвой.
Ещё минуту Вильям просидел, ни о чём не размышляя. Как ни странно, именно это привело его в чувство. Когда он очнулся, так, будто выплыл из обморока, то заботливо переложил тело Евы, склонённой головой упиравшейся в его грудь, на постель.
Вероятно, какой-нибудь одухотворённый художник рассмотрел бы в этой позе мученицы своё вдохновение, или чуткий к чувственности Климт превратил бы роковую полудевственницу в спящую водяную нимфу (вероятно, всё-таки на дне Темзы), или…
Вильям прошагал до ванной, с силой крутанул кран. Посмотрел на себя в зеркало со смешением ужаса, отвращения и любования совершенно бесполезной красотой. Его пугало ещё холодное безразличие или скорее тупая бесчувственность, с которой он стоял сейчас здесь, глядясь в собственную, не отзывающуюся никаким, даже приглушённым всхлипом в радужной крови, бездну. Он подумал - и нашёл вполне правдоподобное объяснение: подобно тому как не чувствуется физическая боль, из-за своей силы вышедшая за пределы чувствительности, так и чрезмерная душевная боль способна парализовывать эмоции. Вода извергалась бешеным потоком, озвучивая и имитируя тот поток слёз, который следовало бы проливать Вильяму над умершей возлюбленной. Он вытер со щеки брызги её крови и снова подумал - на этот раз о том, что ему следовало бы побриться сегодня утром перед уходом: он терпеть не мог наждачного огрубевания скул и подбородка.

6

Так, вяло прикрывая оголённость мыслей траурной тканью скорбящего подсознания,
Вильям вышел прочь. Возможно, любой наугад остановленный прохожий, если попросить его сказать что-нибудь вон о том высоком, темноволосом молодом человеке в чёрном, бредущем в направлении парка, заметил бы, что тот, верно, пьян или душевно болен, судя по отстранённости стеклянного взгляда, казалось, ничего не видящего и направленного вглубь себя. Он поднял воротник пиджака, немного сгорбившись. Он шёл, задумчиво (или вернее - бездумно) загребая устланные щедрой осенью листья под ногами, словно волочась, словно по побережью. Съёжился на скамье и сощурился в даль.
Простила ли она его?
Отношение к нему Евы не изменилось нисколько после того, как он открыл ей правду.
"Я всегда знала, что ты особенный, - ласково сказала она, гладя Вильяма по лохматой голове, как это обычно делала Сюзанна. - Слуга Тьмы тот, у кого есть силы ненавидеть, но нет силы любить..."
И всё же: простила ли?
Не умея молиться, Вильям мысленно призывал душу Евы к ответу с неистовством, подобным молитве: пожалуйста, душа моя, дай мне знак, дай мне искупление! И когда он открыл глаза, то увидел, что всё пространство наполнилось движением опадающих кленовых листьев - они были повсюду, они летели отовсюду. Случайных прохожих, будто ливнем, яростно обдавало косым листопадом.
- Я спасён... - произнесли его онемевшие губы.
Чувствуя себя совершенно разбитым, Вильям запрокинул голову на высокую спинку скамьи - и крепко заснул.

Осень в парках Лондона особенно роскошна и печальна. Особенно театральна, когда плотная завеса тумана, словно тяжёлая бархатная занавесь открывает сцену, устланную опавшими листьями, для одной, недописанной Шекспиром трагедии.
Сизая дымка всё ещё стлалась по воздуху, придавая этому утру аристократической бледности, - пейзаж как будто выцвел. Оно - это памятное утро без Божества, без Жизни, без Любви - было ещё очень ранним, очень сладким от запаха жухлой травы.
Сюзанна сидела на краешке скамейки рядом с Вильямом и ждала, когда он проснётся. У него был жалкий и даже немного отталкивающий вид какого-нибудь бродяги, никому не нужного, потерянного или изгнанного. Наверняка пальцы замёрзли до бесчувствия... Она попыталась осторожно накрыть их своей ладонью, но разбудила спящего.
- Сюзанна... - сдавленно произнёс Вильям, оборачиваясь к ней с улыбкой. - Я знал, что это ты, что ты придёшь. Ты одна всегда спасала меня...
- Я искала тебя всю ночь. - Она сняла с себя шерстяной шарф и обмотала его вокруг шеи Вильяма, которую он с трудом поднял - шея неприятно затекла и затылок, ставший за ночь средоточием его всего, - а значит, средоточием боли, - протяжно ныл.
- Ван ничего не знает, - добавила ещё Сюзанна в оправдание Вана, - иначе с ума бы сошёл... Никогда не смей вот так исчезать!..
Вильям хотел рассмеяться, но вместо смеха вышел грубый, лающий кашель. Вот видишь - не смеши. Никогда ему на самом деле не было до него дела, кроме случаев, касающихся очередного совращения. И сейчас, даже с тобой, я одинок. Скажи, что я тебе нужен. А впрочем, не говори. Достаточно того, любовь моя, что я это чувствую. Сюзанна стряхнула с него пару кленовых листьев и заставила встать, чтобы они пошли куда-нибудь греться.
"Куда-нибудь" оказалось пабом прямо через дорогу. Вильям хотел пива, несмотря на то, что клубы сигаретного дыма вызывали в нём предчувствие водки. Сюзанна же принесла ему горячий бутерброд и - на двоих - бутылку подогретого красного вина. Он пил, морщась, и, жуя, удивлялся тому, что впервые видел сон...
- Ведь ты знаешь, что мне никогда ничего не снилось, - говорил Вильям. - Только я всем снился... - и тут же добавил, как бы в сторону: - А может быть, я и есть - сон?
- Тогда бы я предпочла никогда не просыпаться, - улыбнулась Сюзанна.
- Мне снилось, - продолжал Вильям, - что я в саду, посреди которого стоит большое дерево. Под ним сидишь ты и чистишь гранат, - вероятно, символ нашей прошлой любовной связи, когда всем объятиям и более изощрённым ласкам свидетельницей стала аллея гранатовых деревьев. Кэтрин, едва одетая, обнимала ствол этого дерева. А на двух его ветвях сидели: Ширли, молящая о чувственных наслаждениях, и Ева, которая безмолвно ела яблоко, - и его сок тёк у неё по пальцам, - но мне казалось, будто это было моё сердце...
Он опустил глаза. Втянул голову, зарывая подбородок поглубже в шарф.
- Согрелся? - заботливо поинтересовалась Сюзанна и снова наполнила его стакан вином.
Он выразительно кивнул. "Что ты теперь будешь делать?" - спросила она, почти уверенная, что он не знает. Но он уже знал и незамедлительно ответил, что уедет: нет никакого желания проводить зиму в Лондоне. И всего лишь? - уловила Сюзанна лукавство в его тоне.
- Я собираюсь в Нью-Йорк, - сказал Вильям. - Говорят, это "новая версия рая". Он был её мечтой; её, - которой прочили оба рая: и тот, и этот, - и которой не достался ни один из них...
- Поверь, ей был бы тошен всякий рай без тебя.
- А мне - всякий ад, где нет Евы, - Вильям опустошил стакан и протянул его Сюзанне, чтобы та налила ещё; на глазах печального демона выступили слёзы, как роса мерцавшие радужным блеском, - возможно, от крепости вина.
Мы почему-то не догадались - с самого начала, почувствовав, что тот ветер повеял из ада (но почему же? а вдруг это - волшебное дуновение?), нам стоило возненавидеть друг друга. Но любая ненависть способна оборотиться любовью... Но любая любовь способна стать ненавистью! Только мы с тобою знаем эту тайну, знаем, как утолить её, но даже под пыткой - несравненной, гораздо большей, чем пытка инквизитора, помнишь, того, что судил тебя, и в которого ты как-то сумела влюбиться? - даже под такой пыткой мы не скажем никому и друг другу не скажем, особенно друг другу. Да, любовь моя, следовало догадаться, что несравненный этот рай - чёрен, что всё в нём уже прильнуло к преступленью - к какому? Тому, которое не терпит Бог, и тому, за которое Люцифер дарует любящим вечность в вожделенной слитности. Что ж, мы получим её.
Довольно уже слушать небылицы о спасении души: любили - спасены! И в груди лелеять эту боль - довольно. Плачь обо мне - первый и последний раз - я выпью с ресницы твою ядовитую слезу, способную прожечь камень, как твоё благословение. И это будет та степень духовного слияния, о которой никто ещё не имеет представления. И вот этим будет искуплено то преступление - моё? твоё? наше? Ничьё. Нам не найдётся места ни на одном из дантовских кругов, а где же мы будем? Глубже. Спрятанные и изгнанные из-за того, что вынести ещё никто не смог, а мы вынесли, потому что очернив рай и превзойдя ад, остались верными, нежными, любящими. И такими будем впредь. – Ad infinitum.**



* Лёгкое нисшествие в Преисподнюю (лат.)
** До бесконечности (лат.)


Back to the Close to HIM Main Page