Автор ArDor

Вне искупления,
или Во время электрических волнений в атмосфере

...Во-вторых, из-за того, что она считала его любовь прихотью изнеженного сердца.

В пять часов утра Клэйр разбудил звук дождя. Он буквально обрушился на её сон. Она резко вскочила, однако тут же уняла свой испуг: всего лишь дождь, хлеставший, как сумасшедший. Он не унимался уже слишком давно, делая иногда короткие передышки, потому в том, что он пришёл снова, не было ничего необычного. Её поразила только сила его неистовства - какой-то невиданный дождь. Клэйр не умела видеть знаки в привычных вещах.

Вантаа, Хитроу. Ранимей нашей любви нет на свете. Замечательная фотография, где мы под зонтом; неустанно голос твой дождём в моём сердце, слезами в меня влит.

Ей не спалось. Клэйр волновалась за предстоящую встречу как за первое свидание. В особом смысле эта встреча действительно должна была стать первой после нескольких лет разлуки её с Вильямом. Накануне Клэйр получила на автоответчик его сообщение о том, что он прибывает в понедельник первым утренним рейсом в Хитроу - не более. Чувствовалось, однако, что даже эта короткая сухая фраза далась ему не без усилия над собой. Нашлись, видимо, вдали отсюда и гордость, и ярость, растерянные здесь в пылу любовной лихорадки. Клэйр прослушала запись много раз, не решаясь поверить. С ума сводивший некогда голос был таким холодным и чужим, что она сомневалась - Вильям ли это? Но прислушалась к голосу в своём сердце, а потом - к шуму дождя в листве. Они всегда казались ей похожими.

Завтракать совсем не хотелось. Её тошнило от ожидания. Едва рассветший и вкусно пахнущий дождём воздух привёл Клэйр в чувство, когда она вышла из дома и прошла пешком квартал с ногами, подобными отражению ног на зыбкой поверхности луж. У памяти глупое свойство: быть такой отзывчивой на проблеск воспоминания... "Иди к чёрту", - спокойно сказала в последний раз Клэйр, отстраняя от себя руки Вильяма, заключавшие её плечи в тесные объятия; раздражаясь ещё больше оттого, что тот налёг на её волосы. И всё в миг было кончено. Тогда как раз перестало моросить; Вильям смог уйти, как пришёл - без зонта.

С досадой обнаружив, что времени до прибытия его самолёта предостаточно, Клэйр зашла в кофейню. Увы, призраки водились повсюду...

Она сидела вся рябая от отсвета косого дождя, струями стекавшего по стеклу. Улицу, мутную и фиолетовую, они разглядывали, будто в витрине. Она сидела напротив Вильяма, упираясь своими коленками в его колени, и, вероятно, находя особую прелесть в этой своеобразной близости, удобно заменяющей что-то откровенно плотское, но в то же время причиняющей ей маленькое чувственное удовольствие вместе с полным душевным удовлетворением от осознания того, что она ч у в с т в у е т Вильяма.

Оба пили кофе: она - разбавленный, он - чёрный. В кафе было душно от запахов: пахло булками, пивом, кухней.

Клэйр смотрела куда-то сквозь Вильяма, но думала о нём, и он жалел, что не может, приникнув губами к этому подвижному лбу, узнать заключённые в нём мысли. Хотя они оба знали: он - то, что она любила его, она - то, что он знал об этом. И всё, о чём они когда-либо молчали вдвоём, было молчанием о её любви.

Оба молчали. Это была узкая пропасть тишины от одного сердца до другого, прерываемая звуком дождя в листве вязов.

Постепенно Вильям начинал любить Клэйр - или ему всё ещё казалось, что он сможет? Он ненавидел себя за эти сомнения, утешаясь лишь тем, что был ничтожно чист перед самим собой, когда понимал, что вряд ли д е й с т в и т е л ь н о любит Клэйр. Однако, глядя на неё, такую зыбкую в грохоте городского прибоя, русалку в омуте его зрачков, он достигал таких высот самой прелестной человеческой нежности, страсти и жалости, каких редкая любовь способна достичь.

Так же было и теперь. Её волосы были чуть мокрыми, и свитер нежно льнул к рукам: они ловко, словно кошки, проскакали через лужи под зарядившим дождём, на мгновение отражаясь в каждой, будто удирая от невидимой погони, или наоборот, преследуя друг друга. Ей, должно быть, было неуютно. Она согревалась кофе, приложив ладони к теплу, тающему постепенно в остывающей чашке, слепо утыкаясь своим правым коленом в его левое колено, что означало то, что в ней зрели слова. Но пока Клэйр лишь вторила безмолвию Вильяма, в то время как тот на самом деле ничего не произносил потому, что боялся найти в словах выражение своей нежности, страсти, жалости (выбирайте сами). Он считал нечестным дарить надежду зря, если не был уверен пока в своих чувствах.

"Что если не пройдёт?" - обратилась Клэйр к небу, имея в виду дождь.

"Переждём?" - отозвался Вильям, подразумевая её любовь.

"Мне кажется, это надолго..."

"Не навсегда".

У них получалось забавно из-за разного смысла, который каждый вкладывал в сказанное. Но вдруг она снова замолчала. Клэйр смотрела на руки Вильяма, и он заметил, что её пальцы дрожали. В этот момент он поклялся себе, что когда-нибудь обязательно полюбит Клэйр.

"Слышишь, как шумит?" - заметил Вильям потом, имея в виду шорох капель в листве деревьев.

"Ты с л ы ш и ш ь ?" - удивлённо переспросила она, словно очнувшись.

Она подразумевала своё сердце.

И Вильям понял, что даже всё, о чём они когда-либо говорили вдвоём, касалось их любви.

Глянув на часы в тридцатый раз за те полчаса, которые провела в пустой кофейне, Клэйр в спешке подалась на улицу вновь, решив, что подождать может и в аэропорту. В действительности она не знала, как унять дрожь в предчувствии встречи.

Однако Вильям был уже там. Едва Клэйр толкнула вращавшуюся дверь и вошла в холл аэропорта, как увидела его сидящим за столом в зале ожидания с сигаретами, с кофе, с усталостью и скорбью на лице. Для неё исчезло сразу всё людское окружение, и волнение, и сердце, прихватив с собой все годы разлуки: один? два?.. Их было пять. Теперь не стало ни одного.

Какое-то время Клэйр стояла посреди холла, раздумывая: сорваться ли и полететь к нему навстречу одним стремительным, сольным порывом, лучась улыбкой, или подойти тихонечко, со спины, чтобы молча поцеловать его в шею, как он любил. Кто знает, что нравится ему теперь...

Но когда она подошла ближе, с широко распахнутыми, благодарными глазами наблюдая из-за угла своего возлюбленного, то увидела, что он почти не изменился. Его тёмные кудри, остриженные наполовину, привёл в беспорядок сильный ветер, играя с ними, пока Вильям спускался по трапу. В его глаза можно было заглянуть теперь ещё глубже, но так и не достичь дна той печали, которая заполнила их до краёв. Он ничуть не изменил своих жестов и привычек. Много курил, даже ещё больше. Его обволок туман какой-то грусти - его сощуренные глаза, его полуоткрытые губы, его поникшие плечи. Возможно, Клэйр так показалось из-за того бледного дыма, размывавшего Вильяма на и так мутном фоне, состоящем из ливня и огней самолётов. Он был чуть нервен: Клэйр узнавала это нетерпеливое постукивание пальцев по столу, будто игру на невидимых клавишах. Во время электрических волнений в атмосфере Вильям был особенно чувствителен ко всему вокруг, волнителен и чувственен. Большинство дождливых дней они проводили в постели, и однажды Вильям сосчитал, сколько это было, как раз накануне того дня, когда Клэйр сказала ему: "Иди к чёрту". Получилось, утверждал он, ровно столько, сколько проводит в постели тяжело больной лихорадкой, изнемогая от жара и бреда. На следующий день Клэйр ответила, что посчитала, сколько слёз она исторгла, пока были они вместе.

"Как маленькое финское озеро", - сказала она.

"Но глубокое настолько, - ответил Вильям, - что в нём утонула моя любовь, и ты не смогла, а может, не захотела её спасти..."

А потом Клэйр послала его к чёрту.

Давно ли он ждал, задумалась Клэйр, пытаясь объяснить его печаль тем, что Вильям утомлён ночным перелётом. Стрелки её часов уползли совсем недалеко от назначенного им срока. (Вильям то и дело бросал жалостливый взгляд на время - на его руке тоже были часы, которые он никогда не носил раньше. Значило ли это то, что оба были несчастны?) Но если бы только Клэйр из простого любопытства взглянула на расписание, то обнаружила бы, что рейс, которым должен был прилететь Вильям, прибывал не ранее, чем через два часа и не был первым, а вовсе был отменён - из-за грозы, переломившей ночью хребет Северному морю.

 

Вильям был в городе со вчерашнего утра и позвонил Клэйр на автоответчик из небольшого отеля, что стоял в часе ходьбы от её дома. Ему показалось, что одной фразы достаточно, чтобы она забыла все глупости, которые они наговорили друг другу давно. К тому же боялся, что она успеет поднять трубку, если окажется поблизости (а она успела - и замерла у телефона в испуге; ей никогда не верилось, что призраки существуют). Вильям не смог бы сказать ей ни слова - из тех, что она так надеялась от него услышать все эти пять лет, - или захлебнулся бы их дождём. Ему необходимо было выспаться, чего не удалось сделать в самолёте, - и день он спал, пока в пять часов вечера его не разбудил звук дождя, к которому он был по-особенному чувствителен. Хотя понять сразу утро ли это было или вечер ему не удалось: серая простыня английского неба делала их совершенно безликими, одинаково мрачными в жизненных промежутках между снами. Вильям был уверен, что символов не существует ни в тех, ни в других.

Хельсинки, Лондон. Ранимой нашей любви нет на свете? Я помню твой огромный, старый, чёрный зонт, под которым мы впервые поцеловались; неотвязно отлив твоих каштановых волос чудится мне, тягучий аромат их я вдохнул в себя навсегда.

Ночь была дана ему вся, чтобы думать и курить.

Он сидел при открытом окне на подоконнике, смотрел на мокрые крыши. Думая о предстоящей встрече с Клэйр, Вильям волновался, как мальчишка перед первым свиданием. Она могла измениться непоправимо... Чушь, Клэйр если и приобрела новые черты, то стала Клэйр ещё больше, чем прежде. Вообще же, было достаточно самонадеянно с его стороны, исчезнув из её жизни на несколько лет, возвращаться так, будто не было этого жуткого разлома во времени и пространстве: узкая пропасть молчания раздалась бездной тишины. Вильям не раз спрашивал себя почему: слишком надолго они расстались, чтобы этому не было причины.

Расставшись с Клэйр, он убедился, что любовь возникает из ничего, а проходит из-за всего. Особенно когда ту внушают. Главным образом - себе. Но если забыть про способы, то останется конкретное чувство. А причина - это смутное чувство, что что-то не так.

Оно возникло у него задолго до того, как Клэйр сказала ему: "Иди к чёрту". Тогда же он просто бездумно воспользовался каким-то позабытым уже изъяном в её словах, открытой скобкой, в которую вставил свой смутное чувство. Он спросил, не чувствует ли она, что они ненастоящие.

"Ты не любишь меня?" - сразу спросила Клэйр.

Они стали цепляться к словам друг друга, будто сломанным ногтём вцепляясь в алый атлас, которым выложено нутро ада. Вильям не мог объяснить то, что имел в виду, когда говорил, что они ненастоящие. Клэйр воспринимала это как личный упрёк. Ей совсем не хотелось плакать, однако слёзы вопреки её намерениям полились градом. Он никогда не думал, что они могут быть такими крупными. Вильям знал, что это не было признаком слабости. Клэйр плакала тогда, когда ей необходимо было отгородиться от внешней угрозы. Но именно в тот момент, казалось ей, он мог расценить их превратно, поэтому ей стало неловко перед ним: она закрылась рукой. Он, конечно, всё понял, и ему стоило бы свести на нет эту нелепую ссору, попытавшись приласкаться к бедняжке. Вместо этого Вильям раздражённо заметил, остановиться уже не в силах, что она всегда глупо бросается в слёзы при любой его попытке поговорить об их отношениях, не стараясь даже понять его.

"Знаешь, - глотая слёзы, ответила Клэйр, - я посчитала, сколько слёз я исторгла, пока плакала каждый раз, когда ты причинял мне боль своей бестолковой яростью и эгоизмом, и чёрт знает, чем ещё. Это как – "

Ближе к рассвету, напугав своей внезапностью и силой, хлынул какой-то невиданный по неистовству дождь. Вильям вздрогнул, с шумом поставил чашку холодного кофе на стол, но спички спасти не успел - они совсем вымокли на подоконнике. Делать было нечего, не докурив, он захлопнул окно и стал собираться, рассчитывая оказаться в аэропорту первым. Что скажет она, когда ей предстанет в своём нездешнем унынии, в бессонном похмелье этот грустный зверь - бледный автопортрет Вильяма, смотревший из зеркала "серьёзными глазами всех автопортретов"? Будет разочарована? А может быть, вовсе не узнает сначала? Вильям вздохнул и начал бриться.

Вскоре он уже был на улице. Широко перешагивал через лужи. Слушал, как хлюпают по ним его ботинки.

Любая встреча после продолжительной разлуки - трогательна. Она - поэма, каким бы прозаичным ни являлось расставание. У него была дрожь, была извинительная улыбка, были слова для оправдания, был примирительный поцелуй... Он завернул по дороге ещё в цветочный магазин за прелестным довеском к набору раскаявшегося любовника: Клэйр само собой любила цветы, но должна была бы особенно оценить этот дар, зная про его давнюю необъяснимую антофобии. Ей больше всего нравились хризантемы. Он купил пять пышных, белых - за каждый год её ожидания. Привязанность к каким-либо определённым цветам, считал он, - едва ли не единственная из привязанностей женщины, которой она остаётся верна до конца своих дней, чего не скажешь о мужчине, который ей их дарит. Многих ли она звала во сне Вильямом?..

Он распознал Клэйр в рассредоточенном людском составе холла сразу же, как только та вошла и, как он и ожидал, застыла посреди, чуть только завидев вдали памятный профиль. Он с удовлетворением отметил, что память её сердца оказалась отменной. А ещё - неизменную русалочью прелесть Клэйр. Вильям убедился, что не зря здесь бдят над традициями; один дождь, насквозь пропитавший город, чего стоил - казалось, что он мог длиться годами.

Когда Клэйр исчезла из вида, Вильям, унявший было явную дрожь, напрягся вновь, мучительно ожидая, что вот-вот холодные губы коснутся его - и растают, приникнув к его горячей склонённой шее, как он всегда любил. Но ничего не происходило...

 

Клэйр сидела на полу у стены, обняв свои согнутые колени, взглядом застыв на синих стеклянных дверях кафе в аэропорту. Вильям полностью отражался на их отзывчивой поверхности акварелью, мастерски нарисованной английским летним дождём.

Последний из главных шагов - самый трудный... Она вдруг задумалась над тем, что будет, когда она его сделает. То, что Вильям смог уйти, ни разу не обернувшись, - тогда как своим "идикчёрту" Клэйр их любви вовсе не отменяла! - зудело в её раздражённом сердце снова, не давая забыть обиду. Он даже не подумал, заколебаться ли ему. А вслед ему никто никогда не смотрел нежнее... В кафе входили и выходили люди - Вильям исчезал на мгновение, а потом с неуловимостью призрака или внезапностью ангела появлялся опять. Сердце Клэйр драли кошки, истошно вопя притом: всё не могло быть так просто. И дело здесь было даже не в прощении - она давно простила Вильяма, однако, не умела забывать плохое. Эта память жила в ней, не давая покоя ни тогда, ни теперь. Она не понимала даже, как он представляет себе это - расстаться и начать снова.

А он вполне допускал такую возможность. Чего ему это стоило: взять за глотку свой эгоизм. Хотя по мере того как ничего не происходило, пока Клэйр медлила, Вильям ослабил хватку. Он задумался ещё раз над тем, что будет, если свершится последний из главных шагов - и нашёл, что напрасно не придавал значения тому, каким образом возникло в нём ответное чувство к Клэйр.

Они пережидали дождь в какой-то душной забегаловке, пили кофе. Рассвирепевший Зевс потешался голубыми, ломаными огнями. Клэйр была влюблена в Вильяма откровенно и безнадёжно. Он питал лишь милую привязанность к ней и почему-то постоянно испытывал перед ней чувство вины за то, что не мог ответить взаимностью. Когда же заметил, как дрожат её руки от желания дотронуться хотя бы кончиками пальцев до Вильяма, и плевать она хотела на его бесплотное восхищение, пусть даже до боли сильное, как он её уверял, то сердце его сжалось - он поклялся себе полюбить Клэйр. Это оказалось очень просто. Стоило только придать восхищению вполне реальные чувственные черты, гораздо более конкретные, чем касание кончиками дрожащих пальцев...

Вильям осознал, что любовью как таковой никогда не жил - лишь предчувствовал её близость. И боялся приближаться, так как чувствовал не счастье, а много боли, настолько сильной, что она ощущалась как удовольствие. Если он и шёл к любви, то потерялся где-то на полпути, так и не сумев её достичь. Что же тогда с ним происходило? Игра энергии на горизонте: застигнутая врасплох чувственность - ведь Вильям был особенно восприимчив во время электрических волнений в атмосфере.

Сумятица чувств, корёжившая Клэйр, унялась. Оставшиеся после неё знаки вопросов и многоточия, повисшие между ней и Вильямом, обратить в точку оказалось гораздо легче, чем оба думали. Оба поняли так ясно: он - то, что, по сути, никогда и не любил её по-настоящему, она - то, что была влюблена в него до беспамятства, не в силах замечать ложности его чувств. И теперь - чересчур необратимо, чтобы не терзаться вовсе. Клэйр закрыла лицо руками...

"Глупо было не захватить с собой зонтик", - с досадой думал Вильям, глядя в витрину окна. Хотя у неба намечалась, кажется, передышка. Он точно знал, что выкурит сейчас ещё одну, и если Клэйр не решится, то завтра же он унесётся самолётом: в Амстердам, в Берлин, к вершинам Опустошения, к самому дьяволу, но никогда больше не вернётся, оставив их несостоявшуюся встречу рыдать за углом, а пять хризантем - на столе в аэропорту, в надежде, что кто-нибудь возьмёт их себе и будет ими счастлив, но никогда, никогда не увидит Клэйр снова...

Она догадывалась, что видит Вильяма в последний раз, если только он с а м не решит сейчас подойти. Ведь знает, что она пришла, не могла не прийти. Потому её напугало, когда чья-то холодная, как лист, рука коснулась её вздрагивающего плеча.

Заботливый развозчик багажа поинтересовался, хорошо ли мисс себя чувствует.

"Как могу... как могу я сейчас уйти?.." - в слезах проговорила Клэйр.

Он недоумевал, в чём же причина, понимая всё слишком буквально.

"Проклятый дождь", - всхлипнула Клэйр, подразумевая нелепую причину влюблённости в неё Вильяма.

"Забыли зонтик? - улыбнулся багажный. - Ничего, смотрите: уже проясняется..."

Она вежливо глянула на улицу, вытирая слёзы.

"А мне казалось, - перестав плакать, заметила она затем, - что это будет длиться вечно!.."

Но дождь ещё летал, хотя утратил вес и строй, и способность шуметь. Отдельные штрихи только вспыхивали иногда на солнце - в целом, в них ливень и выродился, нарисовав в омытом небе радугу, как будто предлагая её взамен или в качестве поощрения за собственную несдержанность. Она повисла томным изгибом над крышами домов - удивительная фиолетово-голубо-зелёно-жёлто-розовость. А вслед за ней, вторя этому женственному изгибу, прямо по загнутому краю появилась другая - коротким и широким мазком, менее изящная, но гораздо ярче, многоцветнее.

Символы - это родинки, составляющие тайный узор на теле судьбы. Плывя сквозь туман слёз радужными лужами города, Клэйр погрузилась в задумчивость: так всё-таки, почему она уходит? Во-первых, говорила себе Клэйр, потому что дождь совсем уже перестал...

Back  to Russian Heartagram main page