Автор АrDor

Sigillum Seraphicus


Нет ничего, сколь бы великим и изумительным
оно ни показалось с первого взгляда,
на что мало-помалу не начинают смотреть
с меньшим изумлением.

Лукреций

Дверь с шумом распахнулась, ударившись об стену, и в квартиру ввалились двое, действия которых в первый всегда обманчивый миг произвели бы на случайного свидетеля, окажись он поблизости, впечатление борьбы. Но, присмотревшись получше, он вскоре предпочёл бы удалиться, различив в хаотичном слиянии темноты и тел лишь суету нетерпеливых любовников.

- Мы что, не зайдём дальше прихожей? - спросила девушка, нехотя отстраняясь и снова припадая к изогнутой блаженством шее юноши.

- Но мы и так заходим уже слишком далеко! - выдохнул он, приглушённо смеясь.

Её поцелуй был жарок и трепетен, однако как только Вильям попытался задрать на ней платье, Гвен через силу пробормотала, чтобы он бросил на пол хотя бы подушку, а вообще, она предпочитает заниматься любовью в постели.

- У меня - диван, - прошипел Вильям. - Чёрный диван с жёлтыми подушками! И зелёные орхидеи с пурпурными тычинками у изголовья!

- И тьма тьмущая! Где тут у тебя свет включается?.. Я хочу смотреть на твоё лицо: мне кажется, оно ещё милее - невыносимо милое! - в интерпретации вожделения... - Одна её рука принялась исследовать стену, другая - спину юноши, но, остановившись на полпути, где-то в районе лопаток, рука Гвен удивлённо замерла.

- Что это у тебя?! - воскликнула Гвен (в то время как другая её рука достигла-таки цели: во всей квартире, в каждой комнате поочерёдно, зажёгся свет, и Вильям предстал перед ней фотографически застывшим над её губами с гримаской "чёртпобери").

После примерно полуминутной заминки, когда оба бессмысленно пялились друг на друга, Вильям шепнул:

- Отомри! - и чмокнул Гвен в такие же удивлённые, как и она сама, губы.

Очнувшись, она чуть отстранилась от него. Вильям обречённо поднял руки; Гвен стащила с него футболку с надписью "stunt girl".

- Крылья! - вскричала Гвен (не то чтобы от испуга, а скорее с возмущением). - У тебя на спине растут крылья!..

- Превратности моей анатомии мы могли бы обсудить позднее, - вздохнул Вильям, прижимаясь к девушке, но та увиливала от поцелуев.

- Постой, - пробормотала Гвен, - постой... у тебя умопомрачительные губы... да, да, и сладкие к тому же... Но ведь у тебя… крылья!..

- Мне кажется, ты мало выпила, раз придаёшь значение всяким мелочам. Мы же всего лишь собирались заняться любовью на одну ночь (ну, может быть, утренний кофе, тосты...), так при чём же здесь крылья?!

Вильям сделал скучный вид и направился за бокалами. Сильно склонив голову к плечу, что выражало крайнюю степень её любопытства, Гвен застыла посреди квартиры, как идиотка, разинув рот. Это были маленькие, в своём зачаточном состоянии крылья, величиной примерно с ладонь. Сами по себе очень милые - такие бывают у розовощёких херувимчиков с пошловатых рождественских открыток и открыток по случаю четырнадцатого февраля. Но этот длинный тонкий юноша с наполовину расстегнутой молнией на джинсах, нескладный и темноволосый, немного пьяный и сильно возбуждённый (так, что от него пахло ванилью, как от печенья) ничем не напоминал этих божков.

- Это так странно, - проговорила Гвен, разглядывая Вильяма со спины. Он чуть сутулился - и крылышки забавно топорщились, однако, их легко было спрятать под одеждой.

- Утешит ли тебя, если я скажу, что ты - первая, кого эта моя особенность хоть сколько-то поразила? - спросил Вильям, протягивая ей шампанское.

Девушка опрокинула в себя содержимое бокала, одновременно отрицательно покачав головой в ответ.

- Прости, но это... так странно! И давно это с тобой?

- М-м... месяц или полтора, точно не помню, - небрежно пожал он окрылёнными плечами. - Сначала у меня сильно чесались лопатки, и по ночам ныла спина, а потом я обнаружил на диване острое, как стрела, перо...

- Наверное, было больно, когда они начали расти, - с сочувствием сказала Гвен и протянула Вильяму бокал, который он вновь доверху наполнил шампанским.

- Понимаешь, - (Вильям тоскливо выдохнул.) - эти крылья, конечно, аномалия, но по своей сути сродни... вторичным ангельским, как бы смешно это ни звучало, признакам. И единственное неудобство, которое они мне доставляют, - это то, что подумают обо мне другие: будет ли им неприятно, будут ли они удивлены, испуганы, восхищены или останутся равнодушными. Я не знаю, как ко мне отнесутся - и это ужаснее зуда по ночам. Во всём остальном крылья - такое же естественное продолжение меня, как руки и ноги. У меня и справка от врача есть: о том, что я полноценный, хоть и чуточку нетипичный, представитель рода человеческого... Хм, ещё шампанского, радость моя?

Гвен опрокинула третий бокал с такой лёгкостью, будто это был лимонад.

- Ладно… Я хочу тебя, наплевать на все анатомические предрассудки! - заявила она, расстегивая полностью молнию на джинсах юноши. - Тем более что с ангелом я ещё никогда не спала!..

***

Он вздыхал через каждые пять минут, глотками кофе с лимоном размеряя промежутки между вздохами. В квартире было накурено и тихо. Время от времени это мутноватое от дыма безмолвие нарушал шорох, который непременно сопровождал каждое движение Вильяма, тянулся ли он за кофеваркой или наклонялся к пепельнице. Он сидел на подоконнике, вытянув длинные ноги, и измерял взглядом даль Финского залива. По восприятию это было сродни очарованности каким-нибудь полотном в картинной галерее, запоминанию сна, продолжительность которой случайный свидетель, окажись такой где-нибудь поблизости, посчитал бы бессмысленной тратой времени и пошёл бы прочь, чтобы не менее бессмысленно, хотя он этого и не заметил бы, побродить по набережной.

Но ни один сон и ни одно очарование не длились ещё дольше последней сигареты или последнего глотка остывшего уже кофе. Выплыв из обморока безмыслия, Вильям встал и, почесав затылок, - что означало замешательство в принятии какого-либо решения, - босыми шагами измерил куда более тесную и требовательную угловатость своей квартиры. Побережье отчаянья. Он лёг на пол, обследовал рукой темноту под диваном и нашёл. Уходя, она сунула записку с именем и номером телефона в распитую ими тогда бутылку шампанского.

- Привет, прекрасная моя, - так Вильям сказал, после того как один за другим проследовали пять гудков, и он узнал её британский акцент и обрадовался, хотя настраивался на более сухое приветствие, потому что в памяти брезжил лишь некий зародыш.

- Кто же ты? - спросила Гвен, видимо, улыбаясь.

- Ангел падший, диковинная полуптица, твой искалеченный небесной отметиной случайный любовник... - ответил Вильям.

- Хм-м... Дай мне минут пять, чтобы вспомнить!..

- Ты сказала, чтобы я позвонил, когда нужно будет меня спасти, и положила записку в бутылку из-под шампанского, под диван...

- Вильям! - воскликнула Гвен радушно. - Ты - тот самый парень с чудесными ангельскими крылышками!

- В этом суть, - печально пробормотал Вильям. - За это время - с тех пор прошло два месяца, по-моему, - крылья выросли. Они просто вымахали! Они стали чудовищно огромными и поменяли цвет! Я сгибаюсь под их тяжестью, как будто мне на спину обрушили полнеба! Я не могу носить обычную человеческую одежду, я не помещаюсь в лифт, я привыкаю спать на стуле, поджав ноги и обхватив их руками! Теперь их нельзя назвать чудесными и уж тем более - крылышками! Это самые настоящие крылищи, Гвен! - От неясного бормотания Вильям перешёл к возмущённым восклицаниям.

- Как это мило, - заметила Гвен, - то, что ты помнишь моё имя...

- Ты сама написала его вместе с номером твоего телефона, - мрачно, но не зло отрезал Вильям.

- Так чем же я могу тебе помочь?

- Приди, посмотри на меня... Ведь ты - единственная, на кого это произвело хоть какое-то впечатление.

- Ну да, - небрежно отвечала Гвен.

 

Через полчаса она была у Вильяма. Он сидел на стуле посреди квартиры в позе химеры с Собора Парижской Богоматери, обеими руками подперев подбородок; Гвен уже час ходила вокруг него, разглядывая со всех сторон, как какую-нибудь музейную диковинку. Ангелок эволюционировал в настоящего ангела (насколько уверенно, конечно, можно было судить об ангельской подлинности человеку, впервые столкнувшемуся с подобным явлением, - но ведь все мы любим разглядывать рождественские картинки...). Его крылья - как помесь райской птицы с кондором - теперь практически равнялись его росту, сильные и гладкие. Их кончики мели пол, а в размахе они составляли не меньше двух с половиной метров (когда он раскрывал их, это всегда представляло опасность для какой-нибудь вазы, чашки или другого хрупкого предмета, находящегося поблизости). Их цвет из ослепительно белого превратился в коричневый или точнее - в золотисто-каштановый, мешавшийся с густо-янтарным переливом отдельных перьев. Бледнее изнутри, темнее с внешней стороны крыла, тёмные по краям. Цвет крыльев как будто вторил цвету волос Вильяма, в тени казавшемуся почти сплошь чёрным, но на свету приобретавшему рыжеватый оттенок. Зрелище в целом было впечатляющим. Его даже можно было бы назвать великолепным, если бы оно не было столь удручающим для самого обладателя этой l'inutile beaute`.

- Ты у врача был? - спросила Гвен, в который раз обходя вокруг Вильяма.

- Да, на прошлой неделе...

- И что же он сказал?

- Сказал, что это нормально - просто крылья "чуть-чуть" подросли, - с грустью отозвался Вильям.

- Если твой врач не видит вот в этом патологии, то он сам - ненормальный! - всплеснула руками Гвен, пытаясь хотя бы никчёмной иронией поддержать юношу.

- Дело в том, что он считает, что я - первый представитель нового вида: homo seraphicus - человека ангелоподобного... (Гвен не удержалась и прыснула; вслед за ней улыбнулся и Вильям.) - Это действительно смешно! Я никогда не был святым и я нисколечко не религиозен. Но он предполагает это на том основании, что в моём случае такая анатомия - естественна, её нельзя отнести к разряду физических уродств...

- Я согласна, это ужасно красиво!

- Вот именно: и красиво, и ужасно одновременно, - нахмурился Вильям, вытащил из заднего кармана тонкую длинную, как его ноги, сигарету и нервно закурил. - Ужасно потому, что эти громадины доставляют мне одни неудобства. Когда они были маленькими, как у Купидона, - это было так мило... Они мешали мне только в душе. Сейчас - всюду, куда бы я ни пошёл и что бы ни стал делать. Не говоря уже о том, что размер моей грудной клетки не соответствует их величине...

- Тяжело ангельское бремя, - посочувствовала Гвен и погладила Вильяма по крыльям.

- Не делай так - меня это возбуждает, - заметил он, щурясь от удовольствия.

- Я думала, крылья - это только предлог... - сказала она (не то чтобы с задней мыслью).

- Я совершенно прозаически голоден, радость моя... Мы могли бы поужинать, а потом ты осталась бы на ночь... м-м?

- А чем же питаются ангелы? - со смехом спросила Гвен. - Разве не пищей духовной?

- Кофе с лимоном и сигаретами! - рассмеялся Вильям. - Не путай божий дар с яичницей.

Этой самой яичницей, а также сэндвичами с кофе они и отужинали, прежде чем утолить голод другого рода.

 

- И долго же ты сидишь вот так, как будто пытаешься меня запомнить? - Гвен только что проснулась, но уже вопрошала.

Они сидели друг напротив друга: она - уютно устроившись в большом кожаном кресле; он - на высоком стуле со спинкой, на котором обычно спал, поджав ноги и обхватив их руками, чтобы хоть как-то удержать равновесие; между ними - чёрный диван с жёлтыми подушками, на котором они занимались любовью, хотя случайный свидетель, окажись таковой поблизости, ни за что бы не угадал в этих двоих - полуночных любовников и предпочёл бы уйти раньше, чем наблюдать развязку ссоры, не подозревая, что заблуждается. Вильям не мог спать на диване. Гвен перебралась в кресло из чувства эмпатии к Вильяму. Его взгляд задумчиво застыл на ней фотографическим замиранием. Так он сидел пока, наконец, у него не затекли ноги, руки и крылья.

- И всё-таки, о чём ты думал, когда смотрел на меня? - поинтересовалась Гвен, поглощая очередной тост (значит, до утреннего душа поимела, по меньшей мере, одну порцию vanilla Вильяма с одним "парламентом"). На ней была его рубашка, в которую ему теперь было не влезть, разве что, надев её задом наперёд.

- Мне просто приятно было осознавать твоё присутствие, одушевлённость этого утра, - пробормотал Вильям, нервозно отколупывая чёрный лак с ногтей.

- У-гу! - задумчиво протянула девушка.

- Правда, ты мне поможешь? - Он поднял на неё красивые серые глаза и сомкнул пальцы с короткими ободранными ноготками в жесте мольбы: вылитая икона.

- У-гу, - допивая вторую чашку, отозвалась Гвен. - По крайней мере, постараюсь, ведь ты - первый ангел (или ангелоподобный, как угодно!..), которого я знаю, и мне тоже не понятно, что делать с твоими крыльями...

- Не совсем, - поправил её Вильям. - Проблема - в них, но применение найти нужно мне, мне вот с этим переливчатым довеском за плечами. Есть какие-нибудь предложения?

- Да, пока самое тривиальное: пойдём в церковь - там должны знать, что делать с ангелом...

Вильям изобразил отвращение, однако, ему пришлось натянуть на себя свой самый строгий отцовский пиджак (который на голое тело смотрелся не очень-то сдержанно, заметила Гвен как бы между прочим, чем чуть не вызвала бурю) и отправиться...

- В монастырь!.. - стонал он всю дорогу (набережная - сквер - трамвай - проспект) и нарочно волочил ноги и крылья. - Неужели теперь моё место среди святош?!

- Отчего же!.. - немного раздражённо, хотя с улыбкой отвечала Гвен, таща упирающегося Вильяма за руку. - Возможно, тебя канонизируют и отпустят - бродить по крышам, приносить людям счастье. Будешь жить на стипендию от церковных пожертвований, а умрёшь - из тебя сделают чучело и выставят в музее Хельсинки, или даже в Национальном музее, как первый и, возможно, единственный экземпляр вида "homo seraphicus"...

- Она издевается! - воскликнул Вильям, как бы призывая в свидетели прохожих. Но никто не обращал внимания на крылатого юношу.

 

Между тем они преодолели мощёную площадь и оказались перед громадиной кафедрального собора.

- Только не смей чертыхаться, - предупредила его Гвен, когда он, прежде чем войти, бросил на неё дурацки-беспомощный взгляд. – Иначе, какой же из тебя ангел?

- Падший, - ответил Вильям, - падший к твоим ногам...

У перламутрового финского утра не хватало солнечного света: Вильям и Гвен нашли священника зажигающим всюду свечи - полумрак уютно мерцал и слезоточил воском, нестерпимо приторно пахло ладаном. Гвен толкала Вильяма острым локтём в бок, указывая на фрески (какие ангелы!), на крылья (у тебя красивее!) и почему-то на своё белое платье (как будто девушка, поющая в церковном хоре!). Вильям был хмур и про себя, должно быть, чертыхался отчаянно. Гвен нетерпеливым жестом попросила его заговорить. Вильям совершенно ангельски закатил глаза и хотел было начать, однако, священник, потревоженный шорохом его крыльев, вдруг обернулся:

- На исповедь? - коротко спросил он.

- Что-то вроде того, - пробормотал Вильям. - Дело в том, что я - ангел...

- Хм! - произнёс священник, продолжая заниматься свечками.

Вильям ловко расстегнул туго сошедшийся на нём пиджак, снял его и жестом фокусника, предлагающего заскучавшему зрителю одно из своих чудес, швырнул его Гвен, с улыбкой ассистентки стоявшей чуть позади. Тёмные в скудном свете крылья, гладко отливающие густым медным блеском, распахнулись резко, подобно тому, как иные с тугим лопающимся звуком открывают зонт, выстреливая им перед собой. Вильяма тут же обволокло облаком светящейся солнечной пыли, и он звонко чихнул; все свечи разом потухли.

- Боюсь, мне придётся начать вновь, - недовольно заметил священник, ничуть не изумившись божественному отростку, трепетавшему за спиной у юноши. - Так, значит, ангел?

- Я не вру! - с прелестным высокомерием воскликнул Вильям, поискал в заднем кармане джинсов, обнаружил и протянул ему зажигалку. - У меня действительно растут два крыла! Едва ли это нормально.

- Девственник? - спросил священник односложно, чиркая зажигалкой.

Вильям отрицательно промычал в ответ. Гвен улыбнулась, сильно прикусив губу, только бы не рассмеяться.

- Тогда, может быть, какие-нибудь сны религиозной тематики?

- Я помню только эротические!.. - простодушно сознался юноша. - Последнее время мне снились только такие, должно быть, от длительного воздержания...

- Так всё-таки воздержание, - не унимался священник.

- Вынужденное, - (лоб Вильяма залило трогательной розовой краской смущения). - Всё из-за того, что я крылат. Раньше их можно было спрятать под одеждой - и притвориться нормальным. Теперь, несмотря на всё их великолепие, нормальным назвать меня никак нельзя. И дело вовсе не в физиологии - мои крылья растут настолько естественно, что удивляться стоит тому, что их нет у остальных людей. Проблема в другом: в том, как меня воспринимают. Возможно оттого, что люди не знают, как относиться к ангелам или, скажем, к ангелоподобным, меня чаще всего предпочитают не замечать вообще!

- А возможно, люди просто считают, что ты существуешь только у них в голове... - вполне разумно предположил священник.

- В таком случае, окрылившись, я перестал существовать как Вильям, а превратился в символ (божественной благодати, небесного счастья, мечты о потерянном рае)? Это абсурд, ведь, по сути, я всё тот же парень, который любит рок-н-ролл, поспать подольше, девушек в своей постели (хотя у меня диван - чёрный с жёлтыми подушками...), сигареты (причём никаких "lights", особенно после секса...), я слишком много пью (и это отнюдь не чёрный кофе с лимоном...), бываю груб, а по утрам вообще несносен... Словом, ангелок оказался наклеенным на пряник, который не всем по зубам...

- Я нисколько не сомневаюсь в том, что ты - настоящий!.. Я всего лишь допустил, что ты можешь быть иллюзией для окружающих. И чем же, собственно, я могу тебе помочь?

Вильям удручённо опустил крылья и пожал плечами.

- Но ведь кому, как ни церкви знать, что делать с ангелом?! - вмешалась Гвен.

Священник нервно выдохнул:

- С чего вы оба взяли, что юноша - ангел? Достаточно известно, что у дьявола есть скверная привычка: прибегать к маскарадным средствам, использовать простейшую бутафорию, чтобы смущать неосторожных. Если крылья не могут служить основным признаком определения разницы между птицей и самолётом, то ещё меньше по ним можно распознать ангела. И у демонов бывают крылья. Здесь никогда нельзя знать наверняка...

- Какой-то бред! - усмехнулся Вильям, с трудом снова одеваясь в пиджак. - Я уже начинаю жалеть о том, что у меня на голове не выросли милые чёртовы рожки (а ведь могли бы): тогда бы я знал точно, кем являюсь, не то что с крыльями - то ли ангел, то ли демон... Свой вариант. Нужное подчеркнуть...

- В конце концов, ты можешь быть просто юношей с крыльями... К чему искать сверхъестественные проявления в том, что, возможно, всего лишь мутация!

- Просто с крыльями?! Всего лишь мутация?! - вскинулся Вильям; его крылья распахнулись сами собой, как отклик на возмущение; всполохом воздуха, который их внезапный взмах поднял, снова задуло все свечи. - Но я не питаюсь камфарой, я не пью молоко, я не...

Гвен поспешила одёрнуть мятежного ангела за крыло.

- Современная церковь, - сказала она, помогая Вильяму застегнуть пуговицы на пиджаке, - похоже, разучилась верить в чудеса...

- Пусть господь благословит вас, - пробормотал священник вслед ангелу с девушкой в белом платье и вздохнул с облегчением, когда подумал, что наконец-то сможет спокойно зажечь все свечи.

 

- Но ты ведь обещала, Гвен!.. - взмолился Вильям, вставая на колени и обнимая хохочущую девушку за коленки. - Ты обещала мне помочь! Тебе мало того, что я распластался тут, у твоих ног, будто ангел поверженный?

- Ты такой забавный, когда чем-то недоволен! У тебя тогда перья взъерошенные, как у орла! Я только не понимаю, при чём тут эта вечеринка?

- Это очевидно, - сказал Вильям, оглядываясь на свои крылья и приглаживая перья как непослушный локон. - Если не вышло стать святым, значит, можно стать светским...

- Светским ангелом? Не смеши! - Гвен ласково взлохматила его и поцеловала в макушку, но юноша не желал отцепиться и, крепко сжимая её ноги в объятиях, волочился следом; на ней были только чёрные чулки, кружево которых Вильям успел изучить тщательно не более получаса назад, и маленькое чёрное платье; она курила лёгкие "Парламент" и ждала такси.

- Ты не хочешь брать меня с собой только потому, что все будут на меня смотреть? Тебе со мной неловко?

- Неловко - когда ботинки жмут, - отпарировала Гвен.

- Кому – ботинки, а кому – крылья!..

Вильям отцепился.

 

- Эй… - ласково позвала Гвен после несколькоминутной «молчанки». – Давай мириться?..

Он не возражал, делать всё равно было нечего: сигареты закончились, такси опаздывало. Ангелы, оказывается, могли быть безупречными любовниками. В наивысшей точке его личного неба Вильям накрывал её раскрытыми крыльями, и в этот момент ей всегда казалось, что дьявол вырастет вдруг за спиной юноши, чтобы указать им обоим путь в пандемониум.

 

Тридцать минут спустя оба были на вечеринке. Вильям, несмотря на возражения с ума сходящей от страсти Гвен, - в узких чёрных брюках из кожи, бесстыдно и мучительно открывающих наполовину татуировку под пупком, невыносимую "улыбку" которого, а также слабость окрылённых плеч девушка укутала серебристой шалью: мужской вариант скульптуры Ники Самофракийской. Вечеринка была из тех, что для снобов: все были заняты собой, а также поглощением водки « Finlandia ». Вильям почувствовал себя оскорблённым – никому и дела не было до его крыльев! А если на него и обращали внимание, то вовсе не как на ангела, но как на своеобразного щёголя, которому вздумалось вдруг нацепить на себя эти два ужасающих отростка…

Наконец один из гостей с неизменным бокалом в руке решил осведомиться на счёт необычного атрибута.

- Будьте так любезны, - начал он, излишне широко улыбаясь, - скажите, где наращивают такие чудесные штуки?

- Простите, - осклабился Вильям в ответ, подражая этому светскому оскалу и часто моргая от удивления. - Что вы имеете в виду?

- Я говорю, что пластическая хирургия превзошла саму себя, - с неподдельным восхищением заметил улыбчивый дебил, - если из людей научились делать ангелов!..

- Если вы имеете в виду крылья, то они – настоящие… - Вильям перестал улыбаться.

Собеседник последовал его примеру: его лицо тут же приняло гримасу пренебрежения, скривившего аккуратный рот. Убедившись в естественности ангельского проявления в существе Вильяма, он немедленно потерял к нему всякий интерес… Красота сама по себе не привлекает так, как красота сотворённая. Окончательно осознав, что произвести впечатление одним лишь фактом своего присутствия в зале ему не удастся, Вильям принялся усердно поглощать содержимое всех подряд бокалов. Все попытки Гвен вежливо приостановить заливание печали наталкивались на поток отборных финских ругательств, так что после очередной попытки она махнула на него рукой и скрылась в толпе.

Ничто не опьяняет так, как отчаяние, особенно подкреплённое шампанским. Скоро Вильям едва мог сносить себя с крыльями, горбом торчащими за спиной, и то и дело опрокидывал вазы, туго набитые розами.

- Внимание!.. – завопил он, в конце концов, встав посреди зала, в миг оказавшись наконец-то замеченным. – Внимание! Разве вы не видите? Перед вами – уникальный, единственный в своём роде представитель рода homo seraphicus , человека ангелоподобного! Я предлагаю вам найти мне применение!..

Вильям стоял, будто на торге, пьян и одинок в своей исключительности. Им любовались так, как если бы он был великолепно исполненной статуей в музее редкостных красот, не более.

- Ваши предложения!.. – решительно заявил он, сбрасывая с себя блестящую шаль, которая переливчатым серебром стекла к его ногам, – и, хвалясь, распустил крылья…

Некоторое время толпа, оцепеневшая от восторга, была поглощена созерцанием чуда: двух громадных, крепких, как у птицы, и радужных, как у сверхъестественного существа, крыльев за спиной у высокого юноши с зелёными, как у демона, глазами и с волосами, курчавыми, как у ангела.

Вильям терпеливо ждал, готовый покориться любому, кто пообещал бы найти ему применение.

- Вы сгодились бы в качестве музы… - решил, наконец, один писатель. – Но вы слишком реальны для этой роли: курите и испытываете потребность в сне… К тому же не умеете играть на арфе…

- С другой стороны, ваша подлинность послужила бы прекрасной натурой для какого - нибудь религиозного полотна, - возразил писателю художник, - но нынче это не модно…

- А все статуи крылатых божеств, скорее, послужили образцом для вашего воплощения, чем вы бы могли послужить как образец для создания такой статуи… - добавил скульптор.

- Моделью вам не стать по определению, - пожал плечами какой-то дизайнер. – Мы не придумываем одежду для ангелов…

- В таком случае, фотографировать вас вообще не имеет смысла!.. – завершил фотограф.

Вильям опустил глаза и крылья.

- Он же просто мутант! - насмешливо выкрикнул кто-то – и толпа вновь рассеялась по залу.

Из гула голосов и звона бокалов возникла Гвен. Медленно подойдя к Вильяму, который так и не двинулся с места, она укоризненно покачала головой:

- Ну и зачем же ты устроил это представление? – Она присела, подняла шаль и с заботой укрыла ею плечи Вильяма. – Разве мало тебе, если я просто буду тебя любить, а?..

Вильям хотел что-то ответить, но вдруг зажмурился и плотно закрыл рот рукой: унижение вперемешку с алкоголем откликнулись тошнотой, готовой вывернуть его наизнанку… Гвен только всплеснула руками и отвела пьяного ангела в женскую уборную, где того рвало пятнадцать минут с передышками. Они представляли собой любопытное зрелище: парень, распластавший свои огромные крылья, будто подбитая птица, по кафельному полу и девушка в коктейльном платье рядом с ним на коленях.

- Ты слышала? – спросил Вильям, обняв ватерклозет. – Мне нет применения…

- Чш-ш–ш… - нежно прошипела Гвен, держа его волосы, пока он исторгал из себя поток отчаяния. – Ты же знаешь, что тебе есть применение… Это такая радость – любить тебя…

Она вытерла ему губы салфеткой и поцеловала. Вильям смирился со своей участью, и поэтому уже через полчаса они были у него в квартире, сражавшиеся с теснотой собственных одежд. Когда снимать было уже совершенно нечего, и когда уже был взят курс прямо на рай, и оба летели, Гвен перевернулась так, что Вильям оказался под ней – и лёг навзничь, прямо на свои крылья… Ему мерещились уже райские кущи, и остановиться он был не в силах, но лежать на двух крылах было так неудобно, что с досады он завопил:

- Ох, чёртовы крылья!..

И в этот самый момент оба ангельских отростка просто отвалились. Но ни Вильяму, ни Гвен до этого не было дела – они достигли пункта назначения…

***

С тех пор как Вильям наконец-то лишился ангельской обузы за спиной, их с Гвен роман продлился ещё месяц, после чего та, не сказав ни слова, так как говорить было нечего, ушла к какому-то парнишке, умевшему играть на гитаре и имевшему свой garage band – Вильям ей, в конце концов, наскучил…

После её ухода Вильям купил гитару и сделал себе татуировку на спине: два маленьких крылышка на обеих лопатках, как раз там, где у него остались нежные, почти рассосавшиеся шрамы. Теперь, если не считать отягощённости воспоминаниями о том, что когда-то Вильям носил самые настоящие крылья, он стал как все и, кажется, вполне был этим счастлив.

Back  to Russian Heartagram main page