Автор ArDor

Теория несовместимости

 

А началось всё ещё тогда, когда меня назвали Виллемин. И лишь позднее я приобрела такую черту характера, как беспечность.

Впрочем, если бы всё было с точностью наоборот, то не изменилось бы ровным счётом ничего: кажется, мы были обречены друг на друга. Будьте знакомы, его имя было - Виллем. Подумать только: нас обоих - меня и его - звали Вилле.

Да, мой приятель так и брякнул в трубку: "Вилле нужна эта квартира!" У него была удивительная способность убеждать людей в чём угодно, не зря он учился на психолога: миссис согласилась. Кажется, она была не менее беспечна, чем я, иначе удосужилась бы хоть разок взглянуть на своего нового квартиросъёмщика, чтобы тут же мне отказать. Дело в том, что квартиру у неё уже снимал некий молодой человек, которого звали Виллем. Мой приятель прожил с ним последний семестр, и это было так мило с его стороны: уступить мне своё место, когда я так остро нуждалась в жилье. Ему было всё равно - он съезжал. Мне было тем более безразлично с кем жить, чем более ощутимым становилось приближение осени, а вместе с ней и нового семестра в университете.

Я узнала о том, с кем собиралась жить, лишь самое необходимое: он любил кофе, сигареты, Элвиса Пресли и пропадать где-то ночами. Не любил чая с лимоном, не любил, когда девушки плачут, и не любил журналистов. А я была студенткой журналистского факультета... Впрочем, он не знал обо мне даже этого. Он просто думал, что теперь будет с кем пить всю ночь.

Мне понравилась наша комната. На один на двоих диван я философски закрыла глаза... Вещи Виллем размещал по одному прелестному принципу: где положил - там и место. Хотя и мне этот принцип был не чужд, из чего я поспешила сделать вывод: обязательно уживёмся. Против стен, обклеенных картинками Элвиса, я тоже не возражала. Не доставало в моём новом жилье только самого Виллема. Он растрогал меня тем, что счёл нужным предупредить: вернётся совсем не скоро, и я могу занимать место на диване у стенки. Записка была переписана несколько раз, в жуткой спешке, и рассована по квартире повсюду. Видимо, Виллем опасался, что я рассеяна так же, как и он. Он определённо начинал мне нравиться...

Несмотря на предупреждение, я честно и преданно ждала своего неведомого полу тёску - до самой полуночи, слоняясь по квартире, сама не своя. Будто в насмешку было отчётливо слышно, как открывалась дверь подъезда, и шаги пересчитывали ступеньки, да только всё мимо. Я подумала, что стала слишком нервной - невыносимо было откликаться вздрагиванием на каждый звук, который дом издавал множеством своих жильцов и даже падением лепестков престарелых астр, с шорохом осыпающихся на кухонный стол... Ну вот, заодно я вспомнила, что он терпеть не может цветов, каких бы то ни было. Астры было жаль, но я выбросила их. Кажется, что можно было занимать место у стенки с чистой совестью. И я всё так же честно, хотя уже ничуть не преданно, старалась ввергнуть себя в сон. Однако мысли о том, что он, во что бы то ни стало, придёт, с такой же неизбежностью, если хотите, фатальностью, как ночные кошмары или старые любовники, не оставляли путей отступления в сон из притаившейся темноты комнаты, из напряжённого ожидания, неимоверно затянувшейся интриги, будто в бездарном детективе... Я чувствовала, как пахнут выброшенные астры.

Глубоко за полночь клюнул ключ, зажёгся свет в прихожей. Я довольно-таки неумело имитировала спящую.

Виллем нервничал, совершенно явно и трогательно. Он не решался ни зайти, ни зажечь свет, будто бы боясь разбудить меня. Довольно долго стоял на пороге и всматривался в темноту - напрасно. Я слышала, как он вздохнул, нащупал слепой ногой тапочки и, так и не решившись зайти в комнату, зашаркал на кухню. Гремел чашками, чиркал спичками, долго, нервно курил, наверное, одну за другой...

Не знаю, сколько времени прошло между нами, пока, наконец, я не почувствовала, что засыпаю, - и вот тогда Виллем распахнул дверь и совершенно бесцеремонно нарушил тьму. Невыносимее всего было не то, что зарождавшийся сон он мигом уничтожил, а то, что всего неодолимее было желание взглянуть на него - того, кто не любит чая с лимоном и преклоняется перед Элвисом Пресли, того, кто так шумно дышал за спиной, того, кого звали почти как меня. Я слышала, как он минуты две стоял, напряжённый, у края, будто тот человек, который стоит, готовясь прыгнуть в бездну. Наконец он взгромоздился на оставленную ему узкую часть постели, поворочался немного. Вскоре мы оба крепко спали - двое, которых звали Вилле.

* * *

Вспоминать наше знакомство невозможно без улыбки: начавшись так нелепо, наша история должна была продолжаться в том же духе...

Был восьмой час утра, когда квартиру сотряс телефонный звонок. Ирвин любезно согласился исполнить роль будильника в это первое сентябрьское утро. Какое-то время, слабо понимая, где нахожусь, я лежала с закрытыми глазами и ждала, что кошмар прекратится - и мама снимет трубку, и можно будет ещё хотя бы полчасика провести в постели. Однако настойчивость звонившего подействовала, и не только на нервы. Я открыла глаза и уставилась на спящего рядом, красивым профилем обращённого ко мне. По правде сказать, я не сразу осознала с кем я и почему, поэтому успела подумать, не возмутиться ли мне, найдя незнакомого молодого человека со мной в одной постели. Всего прошло одно мгновение, но в него вместилось столько продолжительности, сколько может выдержать жизнь, а затем я пришла в себя - и окончательно узнала, что это и есть Виллем. Телефон буквально разрывался от звона. Я вскочила на постели: для того, чтобы выбраться, мне необходимо было перескочить спящего... Увы, я не представляла даже, насколько стар и немощен наш диван, иначе изловчилась бы перешагнуть. Но в спешке, сонная и растерянная в теперешних обстоятельствах, я наступила на край дивана - и Виллем с грохотом провалился прямо в солнечное осеннее утро...

Я коротко и злобно ответила на звонок Ирвина. "Что-что? Под вами рухнул диван?! - бессовестно хохотал он в трубку. - Что же вы там вытворяли?!" - "Танцевали рок-н-ролл!" - крикнула я, особенно раздражительная по утрам, швырнула трубку и бросилась обратно, в комнату, где мой несчастный Виллем терпел бедствие в одиночку.

- Извини, пожалуйста, - сказала я и в следующее мгновение фотографически замерла на пороге.

Говорят, что представление о человеке складывается у нас уже за первые тридцать секунд знакомства... Что же должно было сложиться в моём сознании, когда я впервые лицезрела его лежащим на полу, как будто только что вытолкнутого за борт сновидения, насупившегося и взъерошенного, запутавшегося в сбившейся простыни?.. Рядом валялся симпатичный плюшевый мишка.

- Извини, - ещё раз, сгорая от смущения, пролепетала я, виновато улыбаясь и всё ещё не смея двинуться с места.

Продолжая лежать там же, где я его "уронила", мой новый знакомый приподнялся от пола и явно попытался ещё раз, более обстоятельно вникнуть в сложившуюся ситуацию. Он смотрел на меня так, будто всё произошедшее являлось для него откровением.

- Откуда ты здесь? Я вчера не пил, чтобы быть абсолютно уверенным в том, что не приводил к себе никакую девчонку! - сказал Виллем, очаровательно жмурясь.

Я присела рядом с ним, подобрала мишку и стала жалеть плюшевого зверя.

- Прости, что наше знакомство началось с разваленного дивана, - примирительно улыбнулась я Виллему. - Теперь мы будем жить здесь вместе.

- Всю жизнь мечтал, простонал Виллем, закрывая глаза и откидываясь навзничь, - всю жизнь мечтал проснуться однажды и найти в своей постели девчонку, которая заявит, как ни в чём не бывало, что мы будем жить вместе! (Сарказма и холодной иронии ему было не занимать.)

- Хочешь сказать, что Ирвин тебя не предупреждал?

- Но, чёрт бы его подрал, он не сказал мне, что новым квартиросъёмщиком будет девушка!..

- И это тебя смущает? Очаровательно, - заметила я, тоже не без иронии.

- Ладно, мне всё равно, если только тебе наплевать, что мы будем спать вместе. К тому же на этой рухляди...

Я пожала плечами, выказывая полное своё безразличие к такому пикантному факту, продолжая возиться с игрушкой.

- И отдай моего медведя, нечего приучать его к своим рукам, - (сделал вид, что говорит серьёзно.) - Одного у меня уже забрали.

Наш старый диван был благополучно реанимирован. Совсем не похоже, чтобы он являлся антиквариатом, заметила я. Виллем доверчиво признался, что в своё время слишком часто танцевал на нём рок-н-ролл - и бедолага не выдержал.

Но это было чуть позже, а после бурного пробуждения и того, как мы уже чуть не подрались из-за ванной, был завтрак. И мы похожи были на умиротворённых, хотя всё ещё обиженных друг на друга любовников... Когда я зашла на кухню, то застала Виллема стоящим возле наполовину открытого окна, в каком-то совершенно другом качестве. Он медленно курил и кормил хлебными крошками голубей, копошащихся на карнизе.

- Я всегда кормлю их, - сказал он, не оборачиваясь. - Они меня уже узнают...

Я громко поставила чашку на стол. Чайник шумно, ворчливо кипел. Не докурив, с бледно дымящей сигаретой между запёкшихся губ, Виллем выключил газ и как можно небрежней бросил мне: "Кофе будешь?" - "Давай..." Он с удовольствием залил его кипятком, вдыхая жаркий аромат, а затем, не поинтересовавшись даже, люблю ли я разбавленный, добавил сливок. Но я действительно не терпела чёрного кофе!..

В качестве пепельницы он использовал старую жестянку из-под "Нескафе", которая - странно - всё ещё сладко пахла кофе, несмотря на то, что Виллем долго и щедро засыпал её пеплом и окурками.

- Скажи хотя бы, как тебя зовут?.. - спросил Виллем, отправляя только что употреблённую сигарету в свою сымпровизированную пепельницу.

- Вилле, - ответила я просто, чувствуя себя с ним невероятно удобно.

- То есть, как? - непонятливо переспросил он.

- То есть Виллемин, Виллем.

Виллем кивнул, и за завтраком мы продолжали молчать.

* * *

Идея начинала казаться не такой бредовой - нам обоим. Хотя, то и дело, натыкаясь на меня или мои вещи в квартире, он вновь и вновь недоумевал: мне предстоит жить с девчонкой!

- Я такого даже любимой девушке не позволил бы... - бормотал он, обескураженный, но всё-таки счёл нужным уточнить: - Какое-то время.

- Я не твоя любимая девушка, - тоже весомо поправила его я.

Он просил учесть кучу мелочей: то, что иногда храпит, то, что неряшлив и ленив, то, что не умеет готовить, то, что иногда напивается и возвращается домой далеко за полночь, а также слишком много курит, а также, а также, а также... Виллем откровенно перечислял все свои пороки и недостатки с достоинством человека, рассуждающего о своих добродетелях. Однако старался напрасно: из нашего короткого знакомства я уже тогда понимала, что этот мальчик явно умнее, тоньше и порядочнее того, кем он хотел казаться.

Ему особенно не давала покоя мысль об одном полуразваленном диване на двоих, притом, что помыслы были гарантированно чисты.

- Чёрт меня подери... - Виллем стоял, приподняв одеяло, одним коленом на краю постели. - Впервые собираюсь ангельски посапывать рядом с девчонкой...

- ... даже не подумав заняться с ней любовью, - пробормотала я в стену, подавляя зевок. - Взрослый мальчик, а изводишь себя сущими предрассудками.

Затем его волосы плеснули на мою подушку. Ложась в постель, он непременно укладывал рядом своего плюшевого мишку. "Что ты имел в виду, когда говорил, что одного у тебя уже забрали?" - "То, что некогда любимая мною девушка, уходя, потребовала отдать ей его на память..." - "На каких основаниях она могла именно требовать этого?" - "На тех, что игрушка была насквозь пропитана слезами, пролитыми некогда мною по ней... Так она сказала". - "Но ведь так и было?.." - "Не знаю, - проворчал Виллем. - Я сплю и ничего не знаю..."

* * *

Прошла неделя и ещё половина. Виллем привык слышать мой голос, видеть меня не вполне одетой, не курить в комнате. Он желал мне хороших снов и иногда - доброго утра, когда не был угрюм или когда просто оказывался с утра дома. Хотя в целом мы жили так, чтобы ничем не мешать друг другу, не задавая вопросов и не ожидая на них ответов.

Но что-то изменилось с тех пор, как однажды мы случайно встретились друг другу посреди сентября, я и он - двое, которых звали Вилле. Вне наших привычных обстоятельств: без чайников, без перегоревших лампочек, без невымытых тарелок, без пепла в моей чашке... Ярким днём, когда я направлялась на факультет философии и психологии за некоторыми данными для моего материала.

Исследователи душ человеческих и белых пятен в чёрных ходах сознания обитали на втором этаже старинного, краснокирпичного, совершенно особнякообразного здания: здесь учился Ирвин. Корпус прятался за двумя громадными ивами, тогда как лужайка перед корпусом искренне радовалась солнцу. Слева от дорожки, по загнутому полукругом краю лужайки в ряд стояли деревянные скамьи, над которыми пышно разросся садовый виноград - так, что буквально нависал над сидящими, закрывая их от глаз прохожих практически полностью, видны были только ноги. Ноги того, кто сидел тогда под виноградным шатром, вытянув свои длинные конечности лениво и с безразличием, показались мне смутно знакомыми: эти кроссовки, которые Виллем имел привычку скидывать прямо в комнате, мне не раз приходилось с ворчанием вышвыривать в коридор. Я подошла к нему и тронула за колено. Обладатель потрясающих ног еле слышно чертыхнулся, но просиял, когда я заглянула под листву.

- Сделаю вид, что я удивлён, - сказал Виллем и довольно талантливо изобразил изумление, поспешно спрятав перед тем за спину порнографический журнал.

Он жевал какую-то ватрушку из студенческого буфета и ждал допроса с моей стороны. Я позволила ему начать первым.

- Ты к Ирвину? - поинтересовался Виллем.

- В общем - нет, - ответила я и заметила, что это тот ответ, который он хотел бы услышать. - У меня задание: опрос на факультете.

- Социолог? - предположил Виллем.

- Я - журналист, - призналась я не без удовольствия, но тут же пожалела о том, что действительно не занимаюсь социологией, потому что Виллем моментально изменился в лице. Будто узнал обо мне что-то ужасное.

- Чёрт подери! - Он звучно стукнул себя ладонью по лбу. - Я делю квартиру с журналисткой!..

Что в этом было плохого, я честно не понимала, и он, вежливо силясь не выдавать огорчения, наотрез отказывался объяснить. Даже угроза оставить его без ужина не подействовала.

- Тогда скажи, где учишься ты сам, - быть может, мне тоже не понравится? - В отместку я решила побыть хоть сколько-то колкой.

- Здесь, - туманно отговорился Виллем, опустив глаза.

- Ага, я так и знала: философствующий псих…

- Или психованный философ, как думаешь?

Ничто его не пронимало. Я вновь стала серьёзной и переспросила, правда ли то, что он учится на факультете философии и психологии. Он допускал.

- А если честно, - улыбнулась я, - то окажется, что вроде как бы и нет?..

- Не совсем, - продолжал он уклоняться от прямых ответов. - Я здесь... Скажем, за чем-то, вроде опытов...

Ответил так - и, видимо, сболтнул лишнего, потому что сейчас же заёрзал и с неправдоподобным энтузиазмом принялся разъяснять, что имел в виду психотесты - ну, знаешь, все эти листочки, плюс и минус, да и нет, - в общем, всякая чушь, с помощью которой якобы можно разобраться в чьём-то характере, а ещё - сны... У него получалось сбивать меня с толку своей болтовнёй.

- Разные глупые вопросы, вроде: "Что для Вас было прощание с невинностью?" и другие - откровеннее... - говорил Виллем, яростно жестикулируя.

- Мне бы не хотелось этого слышать, - перебила я его. - Я иду на факультет. Ты со мной?

- Нет... То есть да, но не на факультет...

Виллем вдруг заволновался, отчего, сам того не подозревая, сделал жалкое лицо: смотрел на меня потерянно, то и дело покусывая нижнюю губу. Судорожно искал, чего бы предпринять. Велел забыть на время про редакционные задания, и даже на моё весомое предложение просто навестить Ирвина, погрязшего в сомнительных теориях и чужих душевных проблемах, он имел готовый ответ:

- Я был у него: наш мудрец куда-то ушёл. Видимо, в себя и вернётся не скоро. - Виллем тащил меня за руку прочь от корпуса. - Мы тоже пойдём уже, но совсем в другое место - туда, где ты любишь гулять...

Заявляя подобное с такой уверенностью, он не имел права ошибиться. Сомнения в том, что он действительно знает, куда вести, пропали скоро сами собой - чуть только мы перебежали через дорогу и, миновав рассадник доживающих последние тёплые дни уличных кафешек, вышли в кленовую аллею, за которой шёл спуск по долгой, проросшей вьюнами лестнице - он вёл прямиком к набережной.

* * *

- Побежали летать! - кричал Виллем, вприпрыжку нёсшийся вдоль набережной, с объятиями, распахнутыми навстречу ветру и опадающим листьям.

Отчаянно трепетал ворот полу распахнутой рубашки. Сквозь распущенные волосы пропускал невидимые пальцы ветер, пахнущий осенней водой - прохладно и прозрачно. Я не спеша шла следом, со снисходительной улыбкой наблюдая этот сольный порыв, - его детская непосредственность очаровывала меня. Внезапно Виллем остановился, вспомнив, вероятно, обо мне. Обернулся; его пушистые волосы на мгновение взметнулись, а затем обдали лицо косым кудрепадом, но даже сквозь них я увидела широкую улыбку, словно те объятия, в которые он только что заключал ветер и листья. Потом он так же внезапно метнулся в сторону - и чуть ли не наполовину перевесился через чугунное кружево ограды, уставившись в реку. Я всё так же неспешно настигла его. Довольно долго мы стояли подле друг друга, глядясь в мутную, неспокойную, синюю вдали и зелёную от замшелых плит вблизи воду, словно заворожённые слушая её плеск. Когда нам надоело, мы пошли дальше, уже вдвоём. Виллем спрятал руки в карманы джинсов, видимо, преодолевая желание взять меня за руку. Ни он, ни я не испытывали потребности в словах.

Так мы добрели до Адмиралтейской площади, которая была пуста по обыкновению. Справа - огромный, ещё не успевший заалеть холм, лелеющий на себе город, слева - ивовый островок посреди реки, и снова город на той, дымчато-голубой стороне. Мы присели на лавочку где-то посреди всего этого. Теперь совершенно очевидной стала необходимость о чём-нибудь заговорить. Но нужных слов не было - или, может быть, их было слишком много, - потому я тихонько спросила:

- Ты хочешь, чтобы мы посидели здесь молча? - допуская, что, возможно, это и есть для него тот долгожданный покой красоты, который я просто не имела права нарушить.

- Не расценивай моё молчание как нежелание говорить с тобой, - счёл нужным сказать мне Виллем. - Знаешь, иногда молчание обозначает особенную близость людей друг другу... Тогда говорится: "С ним можно помолчать..."

- Совершенно верно, но только не про нас. - Я ловко уцепилась за только что сказанное в надежде вывести, наконец, нас на необходимый разговор. - Мы нисколько друг другу не близки, а потому даже молчать, получается, не о чем. Я ничего не знаю о тебе, кроме того, что ты невыносим в быту и боишься девушек...

- Что значит, боюсь девушек?! - вскинулся Виллем.

- Ты симпатичен многим, но совсем не умеешь с ними общаться! Ты привык к "сменным" подружкам, ни одну из которых всерьёз, по-видимому, ещё не воспринимал. Впрочем, как и они тебя - тоже, потому что ни перед какой ты не переставал играть роль испорченного мальчика.

- Хочешь сказать, что я боюсь открыть себя девушке?

- Именно, - обрадовалась я тому, что он меня понял.

- Ну, давай, - сказал Виллем, поддавшись, - спрашивай меня о том, что было для меня прощание с невинностью!..

Я укоризненно шлёпнула его по коленке. Он уверил меня, что готов откровенно отвечать на любые вопросы, даже самые неприличные. Правда, не удержался от лукавой улыбки, которую и прикушенной губой не смог остановить от расползания по лицу.

- Начнём с того, чем тебе не угодили журналисты, - сказала я.

- Что, профессиональное любопытство, не дающее покоя? - не удержался Виллем от остроты.

- Да, чёрт подери, объясни же мне.

Он объяснил: журналистов он, как музыкант, собирающийся попасть на обложки всех "звёздных" журналов, считал кровными врагами заведомо. Он воображал уже скучные пресс-конференции и бестолковые интервью, в которых будет отвечать на одни и те же вопросы, причём в большинстве своём не о музыке, а, скажем, про то, храпит ли он во сне или сколько сигарет выкуривает за день! Виллем хорошо представлял себе, как за ним станут бегать с диктофоном, когда он будет нервным перед концертом или чертовски уставшим - после. И все мои попытки оправдать пишущую братию, а заодно и себя, были неудачными: ну не понимал он, за что ему следовало бы любить журналистов!

Однако при всём при этом Виллем не сумел отрицать забавности, даже нелепости одного обстоятельства: его банда со всем своим инструментарием обитала, как ни странно, в одной из тёмных подсобок факультета журналистики.

- Это место подходит нам полностью, - сказал Виллем, дважды пытаясь прикурить, но ветер издевательски заигрывал с пламенем зажигалки.

- Кроме того, что приходится уживаться с "кровными врагами", - добавила я за него.

- По большому счёту, нам сталкиваться и не приходится: мы играем по воскресеньям или просто поздно вечером...

Я готова была торжественно поклясться, что не буду иметь никакого отношения к тем журналистам, к которым Виллем испытывал такую неприязнь, но:

- Не бери в голову... - улыбнулся он мягко и как-то примирительно. - Тебя я обидеть не хотел...

Равновесие было установлено. Сделав третью попытку прикурить, и вновь оказавшись одураченным, Виллем прекратил манёвры с сигаретой.

- Так, что ещё?

Не помню, кто задал этот вопрос, - может быть, мы вдвоём: один вслух, другой про себя, - но затем Виллем сказал:

- Я, прежде всего, - музыкант. Этим и интересен.

* * *

Он показал мне, осторожно сняв со шкафа, свою первую гитару с такой гордостью и нежностью, как будто знакомил с девушкой, которую впервые поцеловал. Правда, в отличие от той девушки, которую Виллем, наверное, даже не помнил уже, инструменту он оставался трогательно верен. Мне нравилось наблюдать, как иногда, мучимый вдохновением, но не сумевший противостоять уговорам сна, он засыпал со своей гитарой в обнимку.

Я не призналась в том, но его игра покорила меня: с прелестной вибрацией, предательски выдающей волнение в голосе, он исполнил для меня "Love me tender". Потом привык петь под моим "надзором", хотя иногда пальцы нечаянно не попадали на струны, но он даже привык сочинять при мне свои песни - так же просто, естественно и без намёка на стеснение, как и привык постепенно видеть меня в одном нижнем белье. Только наши "кухонные концерты" не продлились и недели - до тех пор, пока не пришла Бамбина и то ли из вредности, то ли по рассеянности не заперла инструмент под ключ в гостиной, которой мы с Виллемом не имели никакого римского права пользоваться.

История умалчивает, когда и почему эта почтенная миссис, напоминавшая нам обоим "домомучительницу" Малыша из сказки про Карлсона, стала зваться Бамбиной. Пожалуй, это было даже мило со стороны Виллема, хотя он не находил.

- Чёрт меня подери, - совсем не весело сказал Виллем, изо всех сил зажимая ладонью телефонную трубку, как будто закрывал кому-то рот, - Бамбина хочет проведать своих квартиросъёмщиков: посмотреть, "как мальчики ужились друг с другом"! - Его глаза растерянно округлились и немо гляделись в мои на протяжении одной неправдоподобно растянувшейся минуты, ища поддержки. Всё, чем я могла ему помочь была улыбка, которую он криво скопировал на свои губы, шёпотом спросив:

- Что мне ей сказать?

Я взяла из его недоумевающих рук выжидающе молчащую трубку и спокойно произнесла в неё: "Бомби, выезжай!" Виллем прыснул и заметил, что пора собирать вещи. Да, невозмутимо согласилась с ним я, в комнате давно следовало бы прибраться.

- Куда же мы тебя денем? Ведь не в шкаф же!.. - заметался Виллем по комнате, хватая и пряча в упомянутый шкаф всё, что лежало плохо.

Меня разбирал смех по поводу ситуации, которого Виллем не одобрял.

- Ты не находишь это жутко комичным?! Как в классической байке про мужа, вернувшегося вдруг из командировки, но не обнаружившего любовника, потому что его жена спрятала в шкафу!

- Хм... - задумался, однако, он, бросив заправлять постель. - Знаешь, про любовника - это идея, банальная, правда, до жути...

Виллем лукаво и чрезвычайно обворожительно разулыбался. Жестом я просила его продолжать.

- Скажем, - как ни в чём не бывало, заявил он, - что мифический Вилле ушёл...

- В себя, - помогла я ему с мыслью. - И обещал вернуться нескоро.

- Ну, допустим, до десяти вечера, ведь он хороший весь из себя мальчик... - Виллем явно издевался. - А неоспоримый с точки зрения бреда факт твоего здесь присутствия мы объясним очень просто: ты - моя возлюбленная. Другие варианты?

- Забронируй мне лучше место в шкафу! - бросила я злобно, понимая, однако, что эту роль мне сыграть всё-таки придётся...

Быть может, театр и начинается с вешалки, только наш начался уже с самого порога, когда я открыла дверь и миссис Бамбина посмотрела на меня с большим удивлением, нежели если бы ей отворил сам Элвис Пресли. Виллем был с ней обходителен. И утрированно ласков со мной: казалось, ему ничего не стоило называть меня "sweetheart", а потом невозмутимо поцеловать в висок за то, что я передала ему сахарницу, когда мы втроём пили чай с лимоном. Хотя его старания не прошли даром: Бамбина, уверившись в том, что её квартире ничто не угрожает, быстро ушла. И лишь вечером Виллем не нашёл своей гитары. "Что? Да, гитара... Припоминаю: она осталась в гостиной, которую я закрыла", - призналась безучастная к страданиям юного музыканта миссис, а на его просьбу вызволить бедняжку оттуда ответила что-то вроде: тем лучше - соседям, мол, своим бренчанием мешать не будешь.

У Виллема была своя версия: он считал, что это такая месть за её глупую кличку. Он был зол как никогда, в результате чего испортил Бамбине несколько вилок, выгнув одну за другой о стену. Музыкальный же голод он утолил сполна в тот вечер - на репетиции своей банды.

Нужно было миновать холл факультета журналистики, а потом подняться на второй этаж, чтобы найти, где обосновалась молодая группа. Буквально под рукой находились студенческий буфет и курилка – «несколькоминутная байкотравница», только с сигаретами вместо булочек. Так называемая "студия" вызывала у меня сильное чувство жалости ко всем, кому приходилось тесниться в ней: в целом, детальное или хоть сколько-то детализированное описание обстановки там можно смело опустить, дабы не заниматься словоблудием, так как есть всего одно слово, способное выразить увиденное точно и красочно, - бардак. Скажите, могло ли быть по-другому там, где пятеро молодых людей играли что-то про единство любви и смерти - тяжело и вдумчиво, при задрапированном окне, за которым Виллем потом показал мне неизменную банку из-под "Нескафе" с хлебными крошками для голубей? Я наблюдала за ними, удобно устроившись на потёртой софе с чашкой кофе. Виллем симпатично гримасничал, изо всех сил стараясь произвести впечатление. Но особенно мне запомнились такие тонкие бледные руки гитариста и отсутствующий взгляд его полу прикрытых глаз. Я решила тогда, что не буду приходить к ним больше - они слишком явно ощущали моё присутствие, чтобы я могла поверить в то, что им всё равно: играть перед картинкой Элвиса на стене или передо мной.

В тот вечер я зареклась также от всяких попыток написать - о том, храпит ли Виллем, и сколько сигарет в день он выкуривает, или даже про его музыку...

* * *

- Чёрт бы тебя подрал, Ирвин!.. - простонала я в телефонную трубку, не обращая внимания на мольбы того перезвонить, потому что он был занят: читал лекцию первокурсникам.

Я уверила его, что много времени не займу, потому что я всего лишь хотела сказать:

- Чёрт подери, в городе столько съёмных квартир, - (вот видишь, уместится только в одну разъединственную фразу!) - а ты нашёл мне именно ту, которую снимает Виллем!

Я с грохотом обрушила трубку на аппарат и, убедившись в том, что Виллем ничего не слышал, ушла на кухню пить чай.

Мы вовсе не поссорились и даже из-за ванной не подрались ни разу. Всё было как раз наоборот. Говоря о том, что что-то изменилось в отношениях между нами после той случайной встречи в сквере у корпуса Ирвинового факультета, я имела в виду ту заветную близость, которую необходимо обрести незнакомым людям, чтобы почувствовать себя свободными - от родственных, любовных и всяких других связей. Мы могли разговаривать часами, ночами, глазами, тишиной... Пусть даже он не понимал, как можно есть макароны с майонезом, и что можно делать в душе два часа. Я тоже не видела толка в некоторых вещах, которые он привык делать. Но всё это ничуть не могло помешать нашей - странной, как утверждали очевидцы, - дружбе.

Говорят, самая настоящая дружба может быть только между мужчиной и женщиной. А если они не только живут вместе, но и спят вместе? Скажите, настолько ли просты такие отношения, чтобы дать им хоть какое-то человеческое название? Это не определялось.

Я всё чаще задумывалась над исходом нашей истории - тем чаще, чем настойчивее моё сердце давало понять одну нехитрую истину: отношения мужчины и женщины, какими бы дружескими они ни казались, неизбежно содержат в себе любовный подтекст. Я и он - мы были написаны торопливым почерком на случайно подвернувшемся под руку листе, неискусно, с издёвкой. Однако даже при невнимательном чтении нас можно было читать между строк. Я давно обнаружила в себе признаки этой болезни, но по-настоящему острый приступ её случился тем именно утром, когда я, заткнув будильник, осталась в постели, позабыв про лекции, - я никуда не могла деться, пока Виллем спал рядом, и я могла гладить его волосы на моей подушке и дышать ими... Он пришёл где-то около полуночи. Слишком шумно дал знать о себе в прихожей, чем вытолкал меня из сна. Я слышала, как зашумела в ванной вода: Виллем, видимо, был пьян и, чтобы хоть как-то взбодриться, решил действовать наверняка - сунуть голову под душ. По ошибке он вымыл волосы моим шампунем, и теперь его мягкие локоны пахли апельсиновомятно. Не помню, сколько я лежала так, уткнувшись в них носом, боясь разбудить Виллема, но я точно помню, что ещё никогда не плакала дольше и горше. Оттого, что я не могла позволить себе превратить такие милые, пусть даже немного странные отношения попросту в связь. Скорее, постельного толка. Симптомы были налицо: впору назначать симптоматическое лечение. Я прописала своему сердцу самое действенное обезболивающее средство. Необходима была лишь причина - видимая, такая, чтобы он не смог отрицать.

* * *

Совсем скоро нашлась не причина, а вернее - повод. В канун Дня Всех Святых, который Виллем и его банда считали едва ли не самым главным своим праздником (просто потому, что воспевали прелесть тьмы), четыре вампира (напившихся, но, по всей видимости, отнюдь не чьей-то крови) и один развеселившийся чертёнок ввалились в квартиру как раз тогда, когда я честно готовилась к семинару по коммуникативистике. Виллем, на голове которого блестели трогательные рожки, с мольбой пополам уговорил меня не бросать его в компании кровопийц (я подумала, что именно такая сладостная сила убеждения должна была быть в речи искусителя, когда тот предлагал Еве отведать яблоко). Я понимала, что даже мой сосредоточенный на чтении вид не помешал бы им устроить в квартире шабаш, потому обречённо согласилась, и мы сначала пили в тёмной кухне при одной зловеще горящей роже "Джэка-фонаря". Виллем, запинаясь, хихикая, с прилежной старательностью изображая подвывания, мрачным голосом читал в большинстве своём невинные байки из моей книжки. Нет, не "Футурошока" Тоффлера, хотя стоило бы попробовать - глядишь, и ужаснулись бы, - а из сборника "Жутких детских страшилок", дорогого мне так же, как и добрые сказки на ночь, которые я иногда ещё с ностальгией прочитывала себе перед сном. Но закончилось всё совсем не по-детски пьяными танцами на бедном нашем диване, перемежающимися с разыгрыванием страшных историй. Виллему выдалось быть два раза покусанным вампирами и раз превращённым влюблённой, но вредной ведьмой - в чёрного кота. После чего он, с безумно серьёзным видом члена Общества Мёртвых Поэтов, стоял уже на столе, с шеей, обмотанной лиловой туалетной бумагой на манер шарфа, со скрещенными на груди руками, но с глазами, полными искренности, чтобы читать свои стихи: "В нашем дьявольском восторге мы жить продолжаем, А смерть на пороге давно ожидает..." и, конечно, про любовь - долго, спонтанно, с хрустальным бокалом из сервиза Бамбины в руке, которым пользоваться запрещалось. Но он стоял так, торжественно подняв этот бокал с красным вином, и говорил о любви, обнимающейся со смертью, а когда выпил содержимое, то небрежно выбросил бокал - и тот разбился вдребезги о шкаф...

Итак, я накричала тем памятным утром на Ирвина и ушла на кухню пить чай. Виллем - было слышно - чистил зубы, со спешкой, но усердно, потому что это была едва ли не единственная гигиеническая операция, которую он выполнял с истинным рвением. Прямо перед нашим окном высокий стройный клён ронял свои жёлтые листья, как слёзы или как звёзды. Мы печалились вместе.

- Ты снова пьёшь эту зелёную гадость, - прокомментировал Виллем, чуть ли не нос засунув в содержимое моей чашки, - и после этого ты ещё посмеешь обзываться на меня извращенцем?

На нём были старые-престарые джинсы, заляпанные кетчупом, и любимая футболка с Элвисом. Он уютно шаркал плюшевыми тапочками, перемещаясь по кухне, воспроизводя свои обычные манипуляции в заданном некогда самому себе порядке, но с томной медлительностью, которая покровом обволакивала всего его, когда он хотел покрасоваться, двигаясь так, будто был ограничен пеленой того самого впечатления, которое полагал произвести на кого-либо. Взял свою кружку, отмерил в неё ложку сахара. Чуть подумал и добавил ещё половину. С наслаждением вскрыл порцию сливок, отправив её туда же. Это был один из его странных ритуалов: наполнить чашку сначала всем, чем угодно, только не кофе. Я, терпеливо затаив злобный восторг, ждала момента возмездия.

- Точно не хочешь кофе? - спросил Виллем, весь вытянувшийся в шкафчик за банкой.

Затем он шлёпнулся на табуретку и обнаружил, что кофе закончился. С минуту он сидел с пустой жестянкой из-под "Нескафе", как будто осознавая такой печальный факт. "Эй, - жалобно позвал он в жестяное нутро, - кофе-е?.. Неужели тебя не осталось ни сколечко?" Он был неимоверно мил - настолько, что я чуть было не заколебалась или не подумала, заколебаться ли.

- Давно мечтал попробовать зелёный чай... - только и оставалось сказать Виллему.

- Знаешь, Вилле, я ищу себе другую квартиру, - произнесла я как можно светлее.

Он моментально потух и оторвался от разглядывания набухающих в кружке крупных чайных листьев, перемешанных с лепестками жасмина, и спросил: "Ты меня бросаешь?.."

- Кто мы такие друг другу, чтобы расценивать мой уход как предательство? - возмутилась я.

- Но я думал, - воскликнул он, встав и отойдя к окну, чтобы спрятать от меня глаза, - я думал, что нам хорошо вдвоём!

- Насколько хорошо может быть рядом с человеком, который дымит своим куревом где попало, от которого повсюду пепел, - даже на постели, - который не вымоет посуду, если его не попросишь, который разувается прямо в комнате и запросто может прийти за полночь, не задумавшись над тем, что потревожит чей-то сон своей "экспансией"... - на одном дыхании выдала я тщательно заготовленные обвинения и после паузы весомо добавила: - К тому же прийти после полуночи пьяным...

- Ну а это уже моё дело: что пить и в котором часу возвращаться домой. - Он, видимо, взял себя в руки, обернулся и остался стоять на фоне плачущего клёна, опершись о край подоконника, закрывшись от меня жестом скрещенных на груди рук, которые будто бы некуда было деть.

Самое грустное было то, что мы оба были по-своему правы.

- Не нравится - не ешь, - немного надменно заметил Виллем.

- Не буду: ты сам кого угодно съешь...

- Так ты нашла уже новое жильё?

- К сожалению, только начинаю искать. Ты, кстати, мог бы мне помочь: знаешь, каково штудировать все эти газеты объявлений?..

- Виллемин, пожалуйста, - вздохнул Виллем, вновь устремляясь к табуретке и устраивая свои глаза прямо напротив моих глаз, - прекрати... Повздорили - и хватит. Давай опять начнём повышать градиенту! Неужели всё дело в одних грязных тарелках?

- Не в них, - ответила я, изо всех сил стараясь не поддаваться на провокацию, - а в твоём к ним отношении. А главное - в твоём отношении ко мне как к человеку, который делит с тобой жизненное пространство. Я понимаю, что немного нечестно ворвалась в столь желательное для тебя уединение, но раз так получилось, то стоило хотя бы попробовать подстроиться друг под друга, теперь ты понимаешь?

Он, пытая меня взглядом, ещё ни разу не моргнув, резко покачал головой в знак отрицания.

- Хочется конкретики?

Виллем быстро закивал, заметно оживившись надеждой.

- Тогда я скажу: жизнь с тобой вместе - это один сплошной, бесконечный Хэллоуин.

* * *

Несмотря на то, что он добросовестно прочитывал уйму объявлений в кипах газет, которыми я угощала его почти каждодневно, это оказалось очень непросто: отыскать подходящую мне квартиру или хотя бы комнату. Иногда я ловила себя на том, что намеренно привередничаю, пытаюсь обнаружить любой изъян или просто придумываю недостатки предлагаемого жилья. Виллем всё замечал, но смотрел на мои капризы сквозь пальцы: что скрывать, он был рад отсрочить расставание. Как будто специально для того, чтобы затянуть мои поиски, он придумал забаву с брачными объявлениями. Грызя карандаш, переходил от рубрики "Сдам" к разделу "Знакомства": "Ты только послушай, что эти несчастные тут пишут - " Мы откровенно глумились над объявлениями подобного рода.

В целом, наши отношения немного попрохладнели. Мы старательно делали вид, что всё по-прежнему, тогда как вдруг обнаружилось, что молчим мы не потому, что как-то особенно близки друг другу, а просто потому, что сказать нам стало нечего. Мы были каждый в себе, обдумывая, почему вышло именно так. Всё вокруг обволокло непроглядным туманом какой-то грусти... Виллем бродил по квартире, будто потерянный. Он ненавязчиво пытался исправиться: всюду носил за собой пепельницу, нашёл место для своих кроссовок на полочке в прихожей, даже мыл за собой посуду. Правда, тайком, как бы забавно это ни выглядело. Пресловутое мужское самолюбие, не давало возможности открыто заявить о намерении всё исправить. Впрочем, это вряд ли повлияло бы на моё решение: я не могла позволить себе в него влюбиться, будь он прелестней самих ангелов.

Когда Виллему осточертело изображать из себя провинившегося мальчика, он вернулся к своему прежнему амплуа, даже несколько утрировав его: он перестал возвращаться домой рано - приходил только после того, как я ложилась спать, будто избегая говорить со мной о чём-то, кроме бытовых мелочей. Часто он не ночевал в квартире вообще. Когда он не пришёл первый раз, то поверг мои чувства в смятение. Я была рада, что смогу побыть одна - слишком велико было то напряжение, с которым мы молчали, - но потом я стала нервничать, поочерёдно злясь то на себя, то на него: какая-то пародия на ссору любовников - оба страдают, но продолжают стяжать друг друга. Мы вели себя очень глупо, бестолково. В конце концов, почти перестали разговаривать, и не понятно, сколько это могло бы ещё продолжаться, если бы Виллем наконец не осознал (или не признался самому себе), что так продолжать - жестоко, и не только по отношению ко мне, но и к себе - к нам обоим, к нашему, пусть ещё робкому, "мы"...

Он возник из-за угла на том конце длинного журфаковского коридора с внезапностью демона. Такой же, как и мятежный дух, стремительный, он настиг меня у окна, сходу заявив, что надо немедленно расставить все точки над "ё". И обнял меня такой своей улыбкой, которая в миг отметала все мучительные дни одиночества вдвоём.

- Я не нарочно, - немедленно начал оправдываться Виллем. - Я - эгоист, упёртый, никчёмный тип... Я всегда думал, что если кто-то хочет принимать хоть какое-то участие в моей жизни, то этот "кто-то" сам должен приспосабливаться под меня, настраиваться на мои настроения, разделять мои поступки... А сам я как будто не должен делать ничего. Я считал, что я - только для себя... И чтобы никто не копался в моей душе...

- А то вдруг отыщется бесценное сокровище, - слегка иронизируя, заметила я, в сущности, чистую правду, - придётся отдавать нашедшему двадцать пять процентов...

Ему понравилось; он не знал, что я в нём это уже нашла.

- Что мы будем делать дальше с нашими отношениями? - совершенно серьёзно спросил Виллем.

- Если ты этого действительно хочешь, будем долго разговаривать по телефону ночами напролёт, иногда гулять на набережной. Но мы не можем больше жить вместе, если хотим сохранить те тепло и близость, которые у нас ещё есть, ведь знаешь, как говорится: жить со "своими" - портить отношения. К тому же, - зачем-то решилась добавить я, - мальчику жить с девочкой, которая не приходится ему ни сестрой, ни возлюбленной, - это противо...

- Противоестественно? Противопоказано? - предложил Виллем варианты, когда я не могла найти подходящий. - Взрослая девочка, а изводишь себя предрассудками... Помнишь, когда-то ты говорила это мне? Теперь что-то изменилось?

Я бы ответила "да", но он не услышал бы моего согласия. Вокруг нас всё галдело, шаркало, смеялось, а мы стояли и даже не смотрели друг на друга. Виллем вертел в руках ключи, прицепленные на брелок в виде сердца. И это было моё сердце.

- Что ж, значит, эксперимент не удался... - произнёс Виллем на выдохе.

- Хм, - очнулась я и настороженно посмотрела на него. - А вот с этого места поподробнее.

- Тогда уйдём. Неудобно объяснять что-то, стоя посреди коридора. - Он подцепил мою податливую руку. Мы устроились рядышком на щербатой, полу облезшей лавочке во внутреннем дворике университетского здания, проникнуть в который можно было только через самую большую и холодную аудиторию, прошмыгнув мимо лектора с извинительной улыбкой. Это было очень красивое, милое место, несмотря даже на то, что всё в нём приготовилось к зимней летаргии: безмятежно дремлющие в стынущем воздухе деревца; засохшие цветы, покрытые инеем; гулкие дорожки; эхо от шороха давно опавших листьев и капель дождя, которые они когда-то роняли, - застывшая поэма под белёсым ноябрьским небом. Ожидание снега. За нашими спинами смыкались сами с собой спутанные виноградные лозы, неприглядно оголённые, но бдящие ещё над травами и холодными цветами, которые сами по себе являлись скорее призраками цветов. Если прислушаться, то можно было услышать, как во всём вокруг отдавался голос лектора за стеной, читающего второкурсникам про Гёте.

- Что ты назвал экспериментом? - грустно спросила я, надевая перчатки.

- Нас, - тихо пояснил Виллем, - я и ты - это был эксперимент Ирвина...

Вероятно, Виллем ожидал, что я немедленно вскинусь, устрою что-то вроде истерики, но, сама удивляясь собственному спокойствию, я просила рассказывать дальше, и он, теперь немного увереннее, продолжал:

- В его сумасшедшей голове возникла такая теория про две большие разницы - женщину и мужчину: теория несовместимости. То есть, наверное, она существовала давно, но Ирвин для своей практической работы - ну, знаешь ведь, все студенты отчёты о практике пишут - решил представить её в действии: ты и я живём вместе...

Я слушала не без любопытства; напротив нас, в окнах, которые выходили на факультетский коридор, там, где некоторое время назад стояли мы, несколько прогуливающих пары студентов согревались жидким кофе в пластиковых стаканчиках и изредка поглядывали на нас. Так я как нельзя лучше воображала себя участницей эксперимента.

- ... в общем, всё вместе. Он даже с квартиры из-за этого съехал, чтобы ты со мной поселилась. И это сходство наших имён - всё подходило идеально.

- Значит, я не случайно встретила тебя тогда в сквере около корпуса психологов и философов? Ты плёл мне про всякие психотесты, а я чувствовала, что ты выдумываешь... И потом ты так точно угадывал мои предпочтения, что я чуть, было, не поверила в потрясающую развитость мужской интуиции...

- Ирвин рассказал мне о тебе, как он считал, самое необходимое: ты любишь кошек, зелёный чай с жасмином, Маркеса и гулять по набережной; не любишь чёрный кофе и пошлости.

- А про то, что я терпеть не могу неряшливых брюнетов, он благополучно забыл! - мягко съязвила я, не удержавшись от улыбки. - Так почему же эксперимент не удался? Ведь я, в конце-то концов, жизни с тобой не выдержала: мы действительно - две разницы, большие... или не очень... не знаю...

- Согласно теории, частично основанной на сопоставительном изучении особенностей обоих полов, мы должны были или возненавидеть друг друга, или влюбиться друг в друга, - объяснил Виллем и вдобавок пробормотал: - Ну, или, в крайнем случае, хоть раз переспать...

- Но ведь любая теория - не аксиома, и из всяких правил существуют свои исключения, - ответила я ему, на самом деле убеждая в этом себя.

- Хочешь сказать, то, что мы вопреки всему стали друзьями - и есть доказательство?.. - Мне показалось, или он действительно спросил это со смыслом: а не прав ли всё-таки был Ирвин? не таится ли в наших трепетных приятельских отношениях чего-то большего, чем просто дружба?

- В любом случае, - как можно твёрже сказала я, - мы не будем жить вместе, Вилле, потому что я не могу так больше! А особенно теперь, когда знаю, что ты мне врал. Эксперимент окончен: я съезжаю сегодня же...

- Начинаешь злиться, - констатировал Виллем, - начинаешь нести чушь. Мы же оба прекрасно знаем, что идти тебе некуда. Поэтому уйду я, поживу какое-то время у одного своего приятеля...

Я не возражала, хотя он ещё ожидал. Меня удивило: он всерьёз надеялся на отмену приговора, тогда как сам даже не думал просить прощения, ведь как бы там ни было, он поступил с нами - и со мной, и с собой - некрасиво. Я видела, что он понимает это, но сказать "прости" ему чрезвычайно сложно. Быть может, он ни у кого и никогда о прощении не просил... Быть может, просил слишком часто...

- Ну вот, поговорили, - сказала я, глядя в небо: обещание первого снега. - Мне холодно, пойдём домой?

Я направилась к выходу из внутреннего дворика, ощущая себя проникшей в чей-то сон, и потому вздрогнула, когда Виллем окликнул меня, - показалось, цветы могут проснуться. Наверное, он почувствовал то же самое. Застыл, прислушиваясь, а потом вполголоса сказал:

- У нас в прихожей лампочка перегорела...

А я готова была его простить.

* * *

Виллем наспех разделся, то и дело сталкиваясь со мной в темноте тесноватой прихожей, и сразу же отправился на кухню, чтобы выпить кофе. Он притих там надолго - о его присутствии в квартире можно было догадаться только по иногда поскрипывающей табуретке, если он, не вставая, тянулся за сахаром или за пепельницей. Я уныло читала и перечитывала учебник по теории журналистики, напрасно пытаясь хоть что-то усвоить: мешало чувство неловкости перед Виллемом и чувство безграничной привязанности к нему. Но вряд ли один его взгляд затравленной кошки смог бы меня уговорить. Возможно, я бы сдалась, если б он действительно раскаялся. Однако Виллем упорствовал. Должно быть, он считал, что его решение уйти вместо меня - этакий приступ великодушия - уже достаточное основание для помилования. К вечеру он стал увлечённо собирать свои вещи, без конца напевая себе под нос "My baby left me". Я читала, но изредка поглядывала за его суетливыми действиями, пытаясь запомнить эту разболтанную походку, чуть вихлявую, немного томную. Заодно заметила, как он снова перепутал шампуни, чуть не присвоив мой апельсиновомятный. Казалось, что в доме его всегда было слишком много, всюду Виллем: сам или какая-нибудь его вещь. Или просто табачный дым, или напоминание о нём солнечного лучика, жёлтого листа, шума дождя - всего, что только способно было обострить во мне радость быть сколько-то причастной к его жизни, - но на поверку оказалось, что взять ему почти нечего. Всё, что составляло его неприхотливый быт, уместилось в одном большом, туго набитом рюкзаке, который он поддерживал за лямку на одном плече. На другом - гитара в чехле (история её вызволения из запертой гостиной нисколько не занимательна). После долгих, запутанных сборов он встал в дверях со всей своей нехитрой ношей за спиной, и какое-то время разглядывал меня, не говоря ни слова. В один момент, там, где в книжке речь зашла о технологиях манипуляции массовым сознанием, мне удалось увлечься чтением, поэтому я не заметила, что он собрался и ждёт: искупления? сожаления? прощания? Виллем глядел очень пронзительно, до боли грустно, притом, что выглядел очень забавно: средней длины пальто сходилось на хрупко сложенном Виллеме едва-едва, - чтобы не нести много, он надел под него футболку, пару рубашек и толстовку, хотя оставался в домашних джинсах и в неизменных кроссовках. Он почему-то напомнил мне Сниффа из сказок про Муми-тролля: такой же смешной до умиления зверёк... Он вопросительно смотрел на меня из-под шапки, мол, я собрался - расстаёмся? забываемся? На мгновение я растерялась, что стоит ему сказать.

- А ведь у нас могло бы быть и по-другому, а?.. - выручил меня Виллем.

- В рамках эксперимента? - Я подошла к нему и стала отчаянно искать, куда бы деть руки.

- Н-нет, - замялся Виллем. - Во всяком случае, не Ирвинового эксперимента. Тебе никогда не казалось, что кто-то гораздо более властный и хитрый на самом деле испытывает нас?

Но это было не самое подходящее время для философских измышлений. Не дождавшись ни ответа, ни прощальных объятий, Виллем вышел, тихо отсчитал пять ступенек вниз: опыт за номером таким-то был закончен.

Он ушёл в субботу - не самый подходящий день для расставания с кем-то близким. Потому что вваливающееся вслед за ним воскресенье - ленивое, раздумчивое - становится чем-то вроде орудия пытки, которым одиночество пользуется очень умело. Сложнее всего было проснуться - и сразу же обнаружить себя в кошмаре предлагаемых обстоятельств: его нет. Всю ночь я спала, по привычке прижимаясь к стенке, боясь откинуть руку или резко перевернуться на другой бок - это ощущение было сродни тому, которое охватывает на время больного, потерявшего палец или руку: он явно чувствует отсутствующую конечность. Так же Виллем был отделён от тела моей повседневной жизни, но всё ещё оставался незримо сросшимся с ней самыми крепкими, самыми тонкими жилами... Его не было нигде, он был повсюду. Особенно в запахе приближающейся зимы. Он превратился в такое же сладостно замершее в небесах (как будто вдруг задержать дыхание перед самым главным) предчувствие снегопада. Он был самолюбив, я - в него влюблена...

Но сколько ни шевели отсутствующим пальцем, он не появится. Только больнее станет. Я старательно привыкала к новому, неполноценному, однако по-прежнему живому телу жизни - теперь только моей. Оно ныло ночами, переворачиваясь без оглядки на другой бок. Оно было стройнее и не таким болезненным (не реагируя больше приступом нежности на улыбку или взгляд). Хотя ему всё-таки так не хватало той самой расхлябанной, небрежной походки... "Хей! Кофе, ты выглядишь прекрасно, когда варишься! Уап-пап..." - и мастерски копирует некоторые танцевальные движения Элвиса, а потом пьёт, не переставая подрагивать плечами в такт какой-нибудь рок-н-ролльной мелодии, которая пластинкой крутится в его голове. Иногда кажется, что его голова - это проигрыватель, настоящий музыкальный автомат с почти беспрерывно меняющимися, разноцветными пластинками и задорно мигающими огоньками: "Оу! Яичница, ты выглядишь так сногсшибательно, когда жаришься! Сейчас я тебя съем..."

Я пропадала у подруг в их съёмных квартирах, читала хорошие книги, училась. За всеми этими неискушёнными занятиями истекала неделя, в середине которой под подушкой Виллема я обнаружила того самого трепетно любимого Виллемом плюшевого мишку - немного потрёпанного от частых переездов розового зверя с печальными глазами всех плюшевых игрушек. Оставил он его специально или просто забыл, обе версии были правдоподобны, ведь он был как упрям, так и немного рассеян. Моя находка, как ни странно, меня ничуть не обрадовала, даже повергла в чувство, близкое к отчаянию: по-моему, ничто так сильно не напоминало о Виллеме, как этот его teddy bear. Поставить бедного брошенного зверя на полку я не могла. Я стала укладывать его с собой рядом на подушку Виллема, а потом и вовсе засыпала с игрушкой в обнимку - вот тогда, будто в насмешку, её хозяин приснился мне в первый раз и снился отныне каждую ночь с упорством, присущим самой навязчивой идее. Хотя было понятно: сны о Виллеме - не наваждение, просто я слишком по нему скучала...

Так на исходе второй недели, когда исчезла надежда на то, что Виллем придёт забрать своего плюшевого мишку или хотя бы освободит меня от воспоминаний, я решила вернуть ему всё сама - все мои замирания и слёзы, все бессонные ночи и дни как во сне. А уж он пусть разбирается, что со всем этим делать.

Небо по-прежнему стояло как бы в обмороке. Ожидание напрягало все чувства; снег зрел. Со дня на день все ждали его одного.

* * *

Я побродила по пустым коридорам факультета журналистики. Его бледно-жёлтые стены, имитирующие то ли свет северного солнца, то ли цвет тихого безумия, тем не менее, приводили в чувство. В чувство покорности и покоя. В конце концов, наверху его могло бы не оказаться - и вновь представилась бы возможность исцеления забвением. Но разве подобная зависимость одним расставанием лечится? Двери во внутренние дворики - и в тот, где сидели тогда мы, и ещё другой, где в июне расцветали ирисы, - были уже заперты до весны. Я поднялась на второй этаж. Густая тишина стояла вокруг: банда Виллема своей репетиции не начинала...

- Ви-и-и-ль... - распевно позвала я у двери, снимаемой музыкантами подсобки. - Открой, пожалуйста, это я - Виллемин...

Сердце заколотилось так, что стало трудно дышать. Я произнесла его имя снова - как проклятие и как молитву. Не ответил никто, даже тишина прикусила язык. Однако я протянула руку - незапертая дверь с шумом распахнулась. Прямо в яркое, солнечное утро сентября.

Виллем спал. И, разбуженный внезапным вторжением (от испуга и неожиданности, а также потому, что "студийный" диван хоть и не был рухлядью по сравнению с тем, на котором мы как-то спали вместе, но в сложенном состоянии был слишком узок и мал для этого длинного молодого человека), - он с грохотом свалился с него на пол, попутно запутавшись в пледе, которым укрывался... Пожалуй, зрелище было бы печальным, если бы не было таким уморительным, и притом повторение ситуации было налицо. И я опять стала причиной его сокрушительного падения! Это ли не повод, чтобы всё переиграть?..

Я, совсем как тогда, стояла в дверях и виновато улыбалась. По сценарию за мной была реплика с извинениями, однако, я немо уставилась на потерпевшего "диванокрушение". То, что я очень люблю его, будто было написано ангельской рукой на его ушибленном лбу, и оно открылось мне, как иным открываются таинственные знания. Теперь я ничуть не могла сопротивляться.

- Виллемин?! Откуда ты здесь? - (В отличие от меня, Виллем своей роли не забыл.) - Видишь, это становится опасным, - с улыбкой заключил он о падении, отчаянно стирая с чела небесную тайнопись. Но ту, видимо, начертали химическим карандашом.

- Жив будешь, - очнувшись, сказала я и шагнула за порог.

- На самом деле, - доверчиво ответил Виллем, поднимаясь с пола, - я не первый раз с него падаю, не привыкать...

- Что, "рок-н-ролл этой ночью"?

Он только хмыкнул в ответ и принялся заправлять диван пледом. Ещё раз, тактично и как бы между прочим осведомился о цели моего визита. Но, чёрт возьми, эта розовая краска удовольствия на его щеках: он не мог скрыть того, что желал видеть меня. Я расстегнула куртку и достала из её тёплого нутра розового медведя.

- Ты забыл его у себя под подушкой (честно говоря, я считала, что там ты прячешь порножурналы, но никак не плюшевые игрушки...). Он горько плакал, спрашивал, где его беспутный хозяин.

- Неправда, - сказал Виллем. - Я оставил его специально, он - твой...

- Ну, уж точно не на том основании, что он пропитан слезами, которых ты никогда обо мне не лил?..

- Конечно, нет, - фыркнул он, розовея ещё сильнее. - Ты ему понравилась. Он сказал, что хочет быть теперь с тобой...

Я пожала плечами и сунула игрушку обратно в куртку - мой так мой, я не возражала. Куда важнее для меня тогда было решить, чей же всё-таки Виллем: мой или по-прежнему только сам для себя.

Пока мы с плохо скрываемым удовлетворением от встречи пытались показать друг другу, что нисколько не соскучились, я успела рассмотреть репетиционную подсобку - в ней что-то явно изменилось. Бывшему бардаку будто придали некоторую закономерность, наполнили его неким смыслом, однако, как бы странно это не звучало, всё равно оставили быть бардаком. На подоконнике стояло зеркальце, стакан с бритвенным станком, зубной щёткой и содовой пастой. Вся одежда Виллема грудой была навешана на спинку стула. На полу возле софы громоздились друг на друга музыкальные и порнографические журналы, пара умных книжек, пепельница, кружка со вчерашним кофе. Эти простые предметы самого простого быта и составляли ту сквозную линию сюжета "студии", которую немедленно прослеживал глаз. Вывод же из всего увиденного складывался сам собою.

- Постой-ка, - проговорила я, оглядываясь и ещё раз оценивая обстановку, - меня осенила догадка: на самом деле ты переехал не к приятелю, а сюда?!

На его приятном лице ирония что-то вроде выражения: а как ты догадалась? у тебя изумительная проницательность!

- Ты ещё безнадёжней, чем я думала...

- Сама подумай, - постарался улыбнуться Виллем, - чем не приличное жильё: удобства этажом ниже, буфет - рядом, диван покрепче бывшего нашего будет, вид из окна на сквер... Номер люкс журфаковского пошиба!

- На одной иронии в таких условиях долго не протянешь.

- А чем нехороши эти условия? Я живу во вполне привычной для себя обстановке: атмосфере творчества. Тут его, творчества этого, навалом, на каждом шагу. - Он пнул чью-то гитару, пробираясь к кофеварке. - Как там у вас на журфаке говорится?.. М-м, ну что-то а-ля девиз...

- "Жизнь в творческом полёте", - напомнила я ему.

- Угу, - выразительно кивнул Виллем, - она самая!

- Всё не пойму, над кем ты издеваешься... Смеёшься в лицо мне или судьбе?..

Виллем стоял ко мне спиной: возился с кружками, ложками и голубями. (Все птицы, которых он кормил на нашей общей квартире, исчезли на следующий же день после его ухода - и теперь кормились на тесном карнизе нового пристанища своего благодетеля.) Он делал вид, что чем-то занят и старался греметь посудой громче, но я всё равно расслышала его неясное бормотание:

- А разве между тобой и судьбой есть разница?

Я бы сказала "нет", однако Виллем тут же произвёл манёвр, отметающий всякую необходимость подтверждать и так известное. Он в миг обернулся, держа в обеих руках по кружке: "Кофейку?.." - уверенно вручил одну из них мне и, звучно хлопнув себя по узким бёдрам, простёр руку к софе:

- Садись, - сказал он с кажущимся безразличием. - Чайник скоро закипит...

Чтобы хоть куда-то деть глаза, я посмотрела в кружку и обнаружила, что Виллем, как всегда, забыл про сам кофе. Моё сердце умилённо разулыбалось. Он был неисправим: он был моим Виллемом. Он сидел напротив, задумчиво раскачиваясь на облезлой табуретке, смотрел, как несколько голубей дерутся за окном из-за его крошек, и постукивал по кружке пальцами, помогая так воспроизводить в своей голове ритм одному ему известной мелодии. Его неправильная красота влюбляла в себя так незаметно... А потом глумилась над любованием так откровенно: я не могла больше смотреть на него как раньше, как сестра.

- Знаешь, про атмосферу творчества я говорил серьёзно, - решил заметить Виллем, если уж всё равно необходимо было что-то сказать. - Здесь даже в стенах музыка: они впитали и запомнили её... На этой неделе я написал несколько новых песен - одну за другой, как некоторые ненасытно курят... Кажется, это называется chain-smoking?.. Так вот я отношусь к категории chain-writing... Хочешь остаться на репетицию и послушать?

Он уставился на меня с плохо скрываемой надеждой на согласие.

- Возвращайся, а?.. - вздохнула я. - Это неправильно, что ты здесь ютишься.

- Из номера люкс в типовую квартиру? - не очень искренне засмеялся он.

- Словоблудие!..

- Но ведь я перед тобой виноват, я заслужил эту подсобку как наказание!

- Никчёмная бравада!..

- Я не могу, Виллемин, если уже не будет как прежде. А так не будет...

- Бред!..

- Невозможно...

- Ты издев...

- Не...

- Это уже ради формы!

- Я не искупил свою вину ещё перед самим собой. Я не могу вернуться сейчас и делать вид, будто всё как было: вот причина.

- Всё идиотизм!

- Причина, причина, причина, прич...

- Звучит издевательски...

- Причина. Ты сама указала мне на дверь!

- Потому что ты сам сделал из нас подопытных "любовников"!

Наша полуспор-полуссора начинала превращаться в закруглённость, принимая постепенно форму порочного круга. Мы оба противоречили себе, оба пытались доказать друг другу обратное тому, что говорили раньше, хотя оба на самом деле хотели одного и того же: снова быть вместе. И только отворившаяся дверь не позволила нам впасть в словесное полоумие - вошёл бас-гитарист Мик, суровый викинг с шахматной доской под мышкой, а за ним - Линдон, чьи руки так впечатлили меня в прошлый раз. Виллем посмотрел на меня очень выразительно.

- Ах, чуть не забыла: тебе Ирвин вчера звонил, весь в расстроенных чувствах, какой-то обеспокоенный. Кажется, что-то там не в порядке с твоими психотестами... - обратилась я к нему и сунула полупустую кружку в руки Линдону.

- Да Вилль же псих! - язвительно заметил Мик по этому поводу. - У него наверняка по всем счётчикам зашкаливает!..

- Да, иногда даже самые благие его помыслы оказываются чересчур, - весьма сухо сказала я прежде чем уйти.

* * *

Я спала и слушала, как он самозабвенно воет "Only you". Часто невозможно понять, когда именно приближаешься к окраине сна - и тогда реальность приобретает волшебные свойства, и кажется, что сны могут сбываться.

Мальчик-улыбка, мальчик-тепло: букет из смятых ромашек и мяты: любит-не любит, любит-не любит, любит-не любит, лю... Мальчик-вопрос. Я ждала его, пока не заснула. И теперь, должно быть, снова утро. Мне снится его голос. Но я всё ещё жду его, даже будучи спящей. Ожиданье уже превратилось в пытку - незаметную, исподволь. Правда, самые невинные с виду пытки, как известно, страшнее всего, подобно той, когда капли холодной воды падают на голову связанного человека, падают через определённый промежуток времени - упрямо, неотвратимо. Это не причиняет боли и не убивает. Это просто сводит с ума. Мне кажется, будто меня подвергли подобной пытке: мои путы - это та ласковая привязанность к этому мальчику-сну, которая на самом деле ввергает в зависимость даже более тугую, чем любовные объятия и более хмельную, чем страсть; капли - это мысли о нём, они возникают одна за другой: chain-smoking, chain-writing, chain-thinking... - каждая через какое-то время, они падают - медленно, но верно - на моё сердце, чтобы он уже весь, без остатка, единым потоком пролился в меня... Мальчик-дождь. Я сплю и слышу песню, я жду его и размышляю - и это притом, что я сплю... Или мне только кажется, что я являюсь спящей?.. Я улыбаюсь и думаю: "Ирвина заинтересовало бы..." Мне чудится запах кофе. Мне кажется, Виллем пахнет так же. Это самое нелепое, самое неблагодарное, самое непостижимое по своей силе (равное лишь ненависти) человеческое чувство... Это финал бульварного романа. Финал банальнейшей житейской истории. Мерзкая очевидность. Очевидная мерзость?.. Так заканчиваются сказки и мечты. Он для меня - во всём вокруг, а особенно в обмороке полного снегом неба. Энн сказала, что это потому, что я безумно в него влюблена.

- For only you-u-u-u... - совершенно отчётливо взвыл его голос, и тяжёлый, тягучий аромат кофе, выросший, окрепший, набравший жару, распространился по квартире. Я проснулась от сильного желания выпить кофе.

Мне потребовался миг, чтобы осознать присутствие Виллема на кухне. В следующий же миг он уже шаркал то и дело соскакивающими с ног тапочками по направлению к нашей комнате.

- Спит, - с вздохом констатировал он на входе. - Спит, несмотря на то, что я голошу тут во всю...

Я очень неумело изобразила ленивое пробуждение. Виллем стоял, держа в руках поднос с завтраком, немного глуповато улыбаясь. Мы обменялись "доброеутренним" приветствием, как ни в чём не бывало, а затем Виллем ногой прикрыл дверь и подался вперёд.

- Почему ты не пришёл вчера вечером, после репетиции? - нисколько не обвиняя, но твёрдо спросила я, принимая из его рук поднос.

- Это было совершенно лишним. Прошедшая ночь нужна была мне позарез... Я бы и не смог лечь с тобой тогда: мне необходимо было подумать, чтобы вернуться и разобраться с нашими отношениями раз и навсегда...

- И для этого нам необходимо было так мучить друг друга: притворяться, дуться, расставаться?..

- Ну, давай не будем препираться хотя бы сейчас, - сказал Виллем, вставая с края постели. - Ты завтракай и слушай: тебе ещё потом в университет, но это, - прибавил он с улыбкой, - зависит от того, как ты отнесёшься к тому, что я собираюсь сказать...

А то, что он собирался мне сказать, составляло всего три слова на английском, ужималось до двух на русском и до полутора слов на итальянском и французском языках. Но мне пришлось терпеливо ожидать их, уплетая сэндвичи с омлетом, которые казались мне потрясающе вкусными тогда, пока Виллем с видом какого-нибудь мыслителя мерил широкими шагами всю комнату вдоль и поперёк, помогая словам яростной жестикуляцией.

- Эта ночь всё решила... - чуть неуверенно начал он и мне захотелось добавить: "...за нас", но жадно припала к чашке вожделенного кофе. - Знаешь... нет, наверное, даже не догадываешься, и представить себе не можешь, как наш разрыв отозвался во мне. Он откликнулся в моей душе такими страданиями, каких я со своей гордыней и эгоизмом в своём гедонистическом прошлом не мог и предвидеть!.. - (я наблюдала за этим вскрывшимся потоком откровений огромными глазами: в любой другой ситуации я бы подумала, что он в горячечном бреду и не понимает, что несёт) - Я всегда казался тебе, - продолжал он между тем, - несносным мальчишкой, и основания на то, конечно, были. Я не собираюсь открещиваться от демониакальной жизни, потому что если ты полюбила меня таким... - (тут я хотела возразить - не потому, что он был не прав, а по привычке из упрямства отрицать очевидное, - но Виллем с мольбой приложил палец к губам:) - Я не настолько глуп, Виллемин, как могу казаться... (мельком взглянул на меня, невыносимо полу улыбаясь) Я также не настолько чёрств, как ватрушка из студенческого буфета. И ещё я знал, на что иду, когда соглашался принять участие в эксперименте Ирвина. Я не собирался сыграть в любовь, я всего лишь хотел, наконец, её обрести! Теперь ты, любовь моя (в двух словах от признания застывшие строчки), завтракаешь мною приготовленным омлетом и всё равно не можешь поверить в то, что я искренен, но я люблю тебя - и это моя единственная, раз уж так тебе угодно, - правда за всю жизнь... - Он, видимо, заготовил ещё какую-то фразу, однако выдохнуть её уже не смог, лишь смущённо и тихо спросил, кивая на поднос: "Вкусно?.." - как бы пытаясь приглушить тем самым слепящую силу тех слов, что крепче проклятий и нежнее, чем первая трава.

- Переперчил, - честно сказала я, а потом ответила: - Да, спасибо...

- Так вот, - вздохнул Виллем, возвращаясь к сути, - я люблю тебя, Виллемин, и я осознаю это так же ясно, как и то, что я живу, что я дышу, что у меня стынут пальцы, потому что кончается осень... Неужели осознание этого зрело так долго - вплоть до первого снега?..

Я посмотрела в окно вслед за ним - никакого снегопада там ещё не было. Однако, кажется, мы оба чувствовали его по запаху, как некоторые чувствуют предстоящий ливень.

- Я где-то читала, что женщина влюбляется в мужчину с шестого взгляда, а мужчина в женщину - только с пятьдесят третьего...

- Хм-м, - произнёс Виллем со значением, переводя задумчивый взгляд с окна себе под ноги: похоже, что он принялся считать и всерьёз намерен был перечесть все взгляды вплоть до главного. - Но, - заметил он затем, продолжая играть то загибающимися, то разгибающимися пальцами, всё ещё ведущими счёт, - что в нашем с тобой случае стоит понимать как "взгляд"? Ведь я видел тебя постоянно!..

- Преувеличиваешь, - справедливо заметила я в ответ. - Но если уж вдаваться в конкретику, то я слышала также о том, что человек осознаёт, что он влюбился только по прошествии двух недель после того, как это на самом деле произошло с ним. И ещё - что влюблённость длится семь месяцев, и если за это время не проходит, то значит...

- ...это либо истинная любовь, либо болезнь, патологическая притом... Всё эти Ирвиновы трактаты по психологии, не так ли? Может, согласишься ещё с тем, что любовь с точки зрения бихевиоризма - это то же самое, что и страх, только наоборот?!

- Я не сторонница поведенческого подхода в психологии, но в остальном, - похоже ведь на правду?..

- На правду похоже слишком много всего такого, что в действительности является её полной противоположностью...

- Чёрт подери, иногда ты бываешь просто невыносимо прав!..

Виллем сел рядом со мной снова:

- Я люблю тебя - и этим лишь я прав, - сказал он, - глядя на надкусанный мною сэндвич (так торопился с признанием, что забыл позавтракать, догадалась я). - Впрочем, - улыбнулся ещё невыносимее, - я уже говорил, да? Теперь ты можешь сказать всё, что ты об этом думаешь...

Но прежде чем что-либо ему ответить, я уничтожила завтрак полностью: зуд счастья способствовал аппетиту, даже ранним утром. Виллем был терпелив, но недоумевал - и про снег, и про поцелуи. Допивая последние глотки почти остывшего кофе, я спросила, как он представляет себе нас во всё тех же условиях, но в новом друг для друга качестве: продолжим эксперимент? Он послал Ирвина с его теориями ко всем чертям. Нет, не то. Я имею в виду сможем ли мы воспринимать друг друга не как взаимоквартиросъёмщиков теперь, когда довольно-таки длительное время прожили вместе т_а_к? Ты видел меня в нижнем белье, я готовила нам ужины, до сих пор я была тебе полумифическим соседом по комнате со странным для девчонки именем и вдруг - любовь. Ну, понимаешь?..

- Куда уж понятней: ты не можешь отделаться от мысли о нашем приятельстве и воспоминаний о совместном проживании. Но любые самые романтические отношения неизбежно обрастают чайниками, будильниками и прочими бытовыми подробностями - и потому, подумай сама: нам повезло! Мы как бы начали наши отношения с конца, наоборот: это как начать читать двухтомник сразу со второй книги, а потом - перейти к первой...

- И читать ту задом наперёд, от последней страницы - к заглавию, - прибавила я.

- Ну, что-то вроде того, - коротко и счастливо рассмеялся Виллем. - Быт нам уже не грозит, мы успешно преодолели эту стадию, которая и является существенным доказательством истинности чувств: способность сохранить романтику и трепет первого свидания после столкновения с бытом...

- Правда, предварительно пройдя через горнило Большого испытания чувств под названием Первая Совместная Покупка. Попробуй-ка вспомнить, когда такое было?

- Будем считать, что наша Первая Совместная Покупка - это набор бокалов для Бамбины, взамен того, помнишь, один из которых я разбил на Хэллоуин? - Он изобразил это одним размашистым жестом.

- Моё сердце ты разбил точно так же, - пронаблюдав, решила я, а затем чуть переврала Лукреция: - Сердце - стекло: влюбляясь - разбивается.

- У меня внутри точно такая же зияющая пустота! - ответил Виллем. - Мы позаботимся о наших разбитых сердцах после, а пока: могу я считать, что это было взаимное признание и, наконец, поцеловать тебя?

Я сидела спиной к окну и не могла знать, что происходит снаружи, но по странному ощущению вдоль спины догадалась, а вернее почувствовала, что ожидание разрешилось: за окном зарядил снегопад, не по-ноябрьски сильный и красивый. Я приложила ладонь к горячим губам Виллема, чтобы на немного сдержать его намерение, и полушёпотом произнесла:- Вот и снег...

С полминуты мы смотрели, как он падает - и прямо, и откосо, и даже снизу вверх, и как только может, утверждаясь в радости своего существования.

А затем под этот первый снег мы осуществили свой первый поцелуй: что и требовалось доказать .



Back  to Russian Heartagram main page