Автор ArDor

~ For You ~

Fortis imaginatio generat casum
Cильное воображение порождает событие


Стук в окно напугал бы её. С самого начала они условились, что если он захочет прийти к ней, то стучать не стоит. Вилле скрёбся о стекло своими вкусными (говорила она) короткими ноготками, будто какой-то блудливый кот, но так она понимала, что это он.
Он долго царапал безучастную гладкую поверхность - ответа не было. "Тарья..." - жалобно мяукнул мальчик.
Тарья лежала, свесившись головой с постели и слушала Элвиса - её обыкновенное вечернее занятие, он должен был помнить. Но безумно злился. Когда Вилле влез в окно (немного неловко - в смысле телодвижений, а не в смысле стеснения чувств), то, по привычке не разуваясь, безо всяких церемоний лёг рядом. Какое-то время оба наблюдали потолок. Затем, дослушав песню, она всё-таки сочла нужным сказать, что рада его видеть. Дежурная фраза, «Тарья, почему я почти никогда не вижу этого в твоих глазах?» Настоящую нежность не спутаешь ни с чем. И она тиха (нависая над ним своими колдовскими шелками, млечными, вечно облуненными волосами). Вспоминая как-то, вдали от неё и её чар, отчего возникла любовь к ней, Вилле нашёл: он любил уже то, как падали её волосы на его плечи. Его шея хорошо запомнила это прикосновение, когда Тарья склонилась однажды над ним или точнее - перегнулась через него, чтобы достать что-то, словно не было другого способа, - и ласковая шелковистая волна пробежала медленно через всё его существо. Какую власть имела простая девочка, которой он был безразличен, и как безвластна над ней была вся его нежность, которой она никогда не просила. В свои без дня просроченные пятнадцать она была jeune fille fatale, он – семнадцатилетний мальчишка, влюблённый в её бледную красу.
- Хочешь сказать, что, может быть... - У Вилле даже перехватило дыхание, или он просто боялся произнести вслух и потому выдал шёпотом, будто выдохнул: - ...любишь меня?
- Нет, диагноз печальный, - ответила Тарья, а потом (с некоторым надрывом в голосе): - Мне надоело, что ты выискиваешь симптомы любви везде, в чём угодно, даже там, где искать заведомо не имеет смысла. Я даже не пытаюсь ею заболеть.
- А попробовать стоило бы...
- Бедный мальчик, - отнюдь без иронии сказала она. - Никогда не смей издеваться над моими чувствами...
- Чувствами? Истинным бесчувствием!.. - перебил Вилле, мучительно размышляя, стряхнуть ли её с себя, будто ядовитый цветок, или притвориться беспомощным и продолжать дышать дурманящей ванилью.
- Я не продолжила, - сурово заметила дикая орхидея и, настроившись на прежний сочувственный тон, продолжила-таки: - ...вдруг это (учла) бесчувствие станет однажды любовью.
Теперь он и правда стал беспомощен. Тарья встала на постели в полный рост и, триумфально поставив ногу на грудь Вилле, всем своим видом объявила себя победительницей. Над чем? - недоумевал поражённый. Над страстями. Вилле скорчил гримасу предсмертных мук и после недолгой, но бурной агонии наконец скончался.
Ласково рассмеявшись, Тарья снова упала на постель. Она обожала его, когда он начинал валять дурака, только тщательно это скрывала.
- Мой дух не побеждён! Я воскрес и жажду мщения за отвергнутую любовь! – неожиданно воскликнул восставший из ада Вилле и с рычанием набросился на Тарью, пригвоздив к кровати своими цепкими пальцами её беззащитные запястья. Она изобразила покорность: нечем крыть. Отпусти, ты отомщён. Вилле едва подавил искушение, наслаждаясь им некоторые мгновения и лелея своё волнение, райскую возможность - ещё одну, когда он вот так держал добычу... Лишь поцелуй, прикосновение к губам, такая простая замена плотского сделали бы его блаженным. Но она бы ему не простила.
- Ну, отпусти же... Нето укушу.
Каждая их встреча оставляла впечатление борьбы. Вилле тряхнул головой, зажмурившись, отгоняя от себя преступные намерения, вспугнутую мысль о которых Тарья, будучи изумительно проницательной девочкой, с острым ночным зрением и тонкой интуицией, безусловно, угадала. Ему стало неловко от её серьёзного взгляда, когда она - освобождённая - на локтях приподнялась и посмотрела: с задумчивостью и жалостью. Который уже час? - чтобы что-то спросить, спросил он. Она вскочила, - пожалуй, даже слишком резво - выглянула в окно и по взошедшей луне точно определила время.
- Всем хорошим девочкам пора спать (улыбается), ведь ты у меня petite fille mod`ele, верно? - сказал Вилле jeune fille fatale, хотя знал, что она не любит этой ласковой с ней возни, не говоря уже о том, что он неосторожно выдал самонадеянное (её определение) "у меня", иные разы способное вызвать бурю. Но чары сна, видимо, оказались сильнее её собственных чар: Тарья послушно залезла под одеяло и замерла там, приготовившись слушать. Его насторожила такая покорность, он прекрасно понимал, что она лишь позволяет ему обходиться с ней как с возлюбленной, как с ребёнком. На чём же мы остановились вчера? Ничего не помню... Ты вечно сбиваешь меня с толку, волнуешь, дурачишь. Кажется, это была книга о "Волшебном лете"? Нет же, лето было опасным, а волшебной - шляпа! Точно, моя волшебница (на прошлое Рождество Тарье подарили сказки про Муми-тролля. Вилле каждый вечер читал ей их; вместе они любили присочинять что-нибудь, беспардонно вмешиваясь в авторство Туве Янссон). Вилле начал наугад, разлёгшись (не без подтекста, читаемого между жестов) в ногах Тарьи, однако, пробубнив несколько строчек и остановившись на словах:"А потом Муми-тролль встал на стул и сказал: ..." -
- Чуть не забыл!.. - произнёс Вилле. 
- Муми-тролль сказал "чутьнезабыл"? - отозвалась Тарья. - Что за нелепый ответ?..
Он шумом захлопнул книгу, одним движением перетёк в другую позу - скрестив ноги, уселся напротив Тарьи, чтобы радостно и как бы конфиденциально сообщить: ведь у тебя завтра День рождения.
- Да? - Тарья оставалась невозмутимой. - И ты вспомнил об этом только что?
- Я подумал, - с разыгрываемой опечаленностью ответил Вилле, - что совсем, совсем не знаю, что подарить тебе! Хотел подарить себя, но потом решил: лучше - метлу.
- Метлу? Зачем же мне метла? - на этот раз девочка была обескуражена.
Он заразительно улыбнулся: его лукавая улыбка немедленно отразилась на её лице. Ты, конечно, шутишь, только не понимаю, к чему это было сказано, ну? Ну... (играет с её озадаченностью, играя подвижностью лица) возможно ли вообразить себе колдунью без метлы?
- Как смеешь ты издеваться?! - с мольбой воскликнула Тарья.
То было свойственно юному Вилле как часто бывает свойственно юности: не зная, чем утолить отчаянье любви или ярость нежности, он выражал свою слабость в надменных, колких, порой жестоких замечаниях, подобных заклинаниям, при помощи которых можно было успокоить душевную боль.
- Как способна была ты так влюбить меня в себя?.. - противопоставил Вилле.
- Завёл шарманку! Что ты хочешь? Чтобы я призналась, что опоила тебя приворотным зельем? (он засмеялся) Видишь, самому стало смешно...
- А в чём оно было? В том тёплом молоке, которое я согласился выпить из солидарности с тобой, когда ты была больна?
- Нет, гораздо раньше: помнишь, на следующий день после знакомства ты пришёл ко мне, и мы пили чай с булочками?..
- Да, он ещё был очень сладкий, и вообще, странный чай какой-то был...
- С мятой, - подсказала Тарья.
- С ядом, - поправил её Вилле.
Они вместе посмеялись. Она заботливо поинтересовалась, стало ли ему легче. Ровно настолько, насколько может стать легче больному, узнавшему о том, что положение его безнадёжно - то бишь ничуть.
- Я ещё подумаю, - сказал Вилле, - иначе придётся дарить себя. А что бы ты хотела?
- Кошку, - был незамедлительный ответ. - У каждой уважающей себя колдуньи должна быть чёрная кошка с большими зелёными глазами (угадав направление его мыслей).
- Чем же я хуже кошки? - состроив обиженное выражение лица, спросил Вилле, предварительно оглядев себя, в общих чертах.
- Ты... - задумалась Тарья и приготовилась загибать пальцы. - Ты очень милый, умный, искренний мальчик, хотя порой твоя искренность превращается в такую убийственную честность, или точнее, в открытую беспардонность. А ещё: ты - взбалмошный, непредсказуемый, порой занудный и жестокий, и вообще, странный ты какой-то...
- С мятой, - улыбнулся Вилле. - Так всё же: кто тебе нужней?
- Только не пытайся ставить мне ультиматум - это смешно.
- Я пытаюсь уяснить суть различий, определить преимущества.
- Понимаешь, - вздохнула Тарья и принялась разъяснять, теребя свои хрупкие пальцы, которых Вилле стало жалко, - мне необходимо то существо, о котором бы я всецело заботилась, которое зависело бы от меня настолько же, насколько бы зависела от него я, - словом...
- Ответственность, - закончил за неё Вилле. - А как же я?
- Могу тебя уверить: если завтра родители подарят мне кота, я назову его Вилле, - поделилась Тарья и удивилась, почему он не рад, не растроган, не зол в конце концов.
Но говоря об ответственности, он подразумевал себя. Как быть с ним, которого она приручила? И намного ли он отличен от какого-нибудь блудливого котяры? Нет, с иронией заметила она, такой же наглый. Вечно ты всё по-своему переиначиваешь: я такой же ненужный. Плюс ко всему бессовестный, усмехнулась она, давишь на жалость. Месть чести никому не делает, признайся, что сейчас ты издеваешься надо мной в ответную. Разве? Я считала, что мы упражняемся в остроумии... Какие же мы с тобой глупые и жестокие: нам так нравится причинять друг другу боль. Мы даже разговариваем с произношением ссоры, как будто с каким-то акцентом... Да-да, с таким же жутким финским акцентом, с которым ты говоришь по-английски!
- Так что у нас с кошками? - напомнил Вилле. - Решено? Я становлюсь твоим котом?
Он передразнил томный кошачий прищур, выгнул спину, хищно потянувшись, когтя одеяло. Потёрся лохматой головой о руку девочки, наблюдавшей за ним с восторженной снисходительностью. Её улыбающаяся рука, приняв игру, долго гладила Вилле по макушке, чесала за ухом и по спине. Он жмурился от удовольствия, как настоящая кошка, и кажется, ни за что не хотел снова становиться безнадёжно влюблённым мальчишкой, которому таких - ответных - нежностей позволено не было. Но наконец Тарье это надоело, и Вилле, мягко спрыгнув с постели, растянулся на полу, меняя одну изнеженную позу на другую, в соответствии с известными кошачьими повадками. Тарья терпеливо ждала, когда ему надоест валять дурака - и тихо его обожала.
- В следующей жизни я обязательно стану кошкой, - пообещал Вилле, уже стоя перед её кроватью на коленях и умоляюще глядя на неё большими зелёными глазами. - А пока... ну пусть я побуду у тебя вместо кошки?..
- На звезду кошке нечего пялиться, - ответила Тарья. - Пожалуйста, стань обратно тем мальчиком по имени Вилле, которого я знаю.
Что делать - он был покорен. Он был полон ещё трепета, когда читал, но едва ли слышал себя и понимал, потому что его спина с упоением "вспоминала" остроту её отросших ноготков. Вот и в душу мою впилась также: полюбуйся теперь, как зализываю эти раны...
- Знаешь, - перебила его Тарья, переворачиваясь на другой бок (с улыбкой): - И у ангелов есть метла, чтоб выметать начисто из наших душ скверные образы.

Всю ночь окно в её комнате было распахнуто настежь. Вилле не покидал Тарью. Муми-дом превратился в джунгли. Она слушала его, отвернувшись, и наверное давно уже спала, пока он читал. Он перебрался в кресло рядом с её девственной постелью и там всё ещё читал - для её сна. Очнувшись же от дремоты (тогда, когда было далеко за полночь), он из кресла перебрался на окно, где свернулся на подоконнике, будто кошка, и заснул. Очень чутко - ему ни за что не хотелось пропустить её пробуждение.
Невозможно понять, чем заканчивается ночь и с чего начинается рассвет: заданная схема, которая, походя охолаживая восход, горячит лучи... Луна - как бледный след самой себя. Сколько Вилле ни старался, а размерить всю её изменчивость научиться не мог. Из области вечных загадок эта слитность женщины и луны. И эта патологическая искусность мужчин в умении размерять свои вздохи. Чтобы снять с себя какие-либо подозрения, Вилле снова забрался в кресло и ещё час отчаянно сопротивлялся его снотворному удобству, пока Тарья не открыла глаза.
- Ты что, просидел вот так возле меня всю ночь? - был её первый вопрос.
Он быстро встал, суетливо и нарочито оправляясь, приглаживая сбившиеся локоны, как будто изо всех сил стараясь выглядеть перед ней лучше. Затем, заведя руки за спину, немного виновато просиял милейшей из своих улыбок:
- Я подумал... самое ценное из того, что я мог бы подарить тебе - это всё-таки я (невозмутимо и с радостью, словно очень долго ждал такой возможности – почти безвозмездно отдать себя кому-то). Я дарю тебе всего себя!
Тарью уже давно перестали удивлять все его выпады: сумасбродные, дикие, забавные - он был способен на какие угодно, поэтому удивиться у неё не получилось. Но она нашла в себе достаточно актёрского таланта, чтобы впасть в прелестную озадаченность.
- Что же мне с тобой теперь делать? - спросила она, с недоумением глядя на Вилле, развалившегося перед ней на постели, по-кошачьи трущегося макушкой о её ноги и преданно смотрящего на неё снизу вверх. Того и гляди замурлычет.
- Делай что хочешь, - ответил подарок.
- Даже стукнуть могу? - с намёком поинтересовалась Тарья.
Вилле кивнул, сообразуясь, видимо, со спорной истиной: бьёт - значит, любит. Или ему действительно было всё равно, Тарья не поняла. Вредный мальчишка продолжал как ни в чём не бывало нежиться на её коленях. Нахальством ты меня не возьмёшь, и не думай. Демонстрировать свои якобы кошачьи повадки (не решаюсь сказать "наклонности") – тоже не стоит, понимаешь? Или мне надо помяукать, чтобы тебе стало ясно?
- А ты пообещаешь одну вещь? - серьёзным тоном спросил Вилле.
Тарья вытащила из-под него своё одеяло, поглубже укутывая себя его утробным теплом - и так поднялась с постели. Ну, говори... Только умоляю, без колкостей: я по утрам обычно не в духе. Да, и по-особенному красивая, заметил Вилле. Перед ним в ярких солнечных пятнах, вся из луны, звёзд и ночного тумана, босая, русалковолосая, стояла девочка шестнадцати чарующих лет от роду.
- Обязательно назови своего кота Вилле.
Тарья облегчённо выдохнула:
- Обещаю, - и дёрнулась было побежать вниз, и найти там своего Вилле, чёрного и пушистого, с большими зелёными глазами, но мальчик - с такими же точно глазами - остановил её.
- Погоди, - сказал Вилле, соскакивая с постели, - скажи: клянусь! Клянусь своим хвостом, ты же знаешь!..
Они действительно никогда ничего друг дружке не обещали, а клялись своими хвостами: столько было для этого поводов, буквально из ничего, что если бы они попытались вспомнить суть каждого, то у них бы не вышло. Однако сейчас, пояснил Вилле, впадая в обожаемую ею дурашливость, повод особенный - это должна быть настоящая клятва. Он встал рядом с Тарьей, вытянулся, приняв сосредоточенный, какой-то ответственный вид; оба подняли ладони и в один голос торжественно произнесли:
- Клянусь своим хвостом!
Он был доволен тем, что рассмешил свою жестокую насмешницу. Её взгляд - укоризненный, стеклянный - оттаивал на глазах. Они стояли лицом к лицу, но Вилле не смотрел на неё, легко водя пальцами по кончикам светлых, с лунным налётом волос.
- Надо же, - пробормотал он. - На твоих волосах - отблеск счастья.
- В моих глазах ты нашёл бы больше...
Тарья, сгорая от его жара и своего нетерпения, потянулась и чмокнула Вилле в самый уголок рта, может быть, не решившись коснуться губ, а может быть, промахнувшись.
Затем, не в силах уже ожидать, она резко развернулась, хлестнув душной млечной волной о его лицо, - и пропала. 
Его пальцы и губы были немы - совершенно онемевшие от боли счастья. Как будто сделала это специально. Знала, что это собьет его с толку. Торопливо спускалась по ступенькам, то и дело встряхивая головой, укрощая колдовские космы (разве, тысячу раз спрашивал он у ночи, такие прелестные светловолосые девочки, как она, могут обладать такой губительной силой? Ведь из них вырастают феи?). Делала так ещё обычно, когда волновалась. Лишь мысль о том, что сейчас - наконец-то - он сможет заласкать её ноги, вывела его из оцепенения. Она спускалась вниз по лестнице, ставя босые ножки так, будто погружалась в воду, мягко и осторожно, родная сестра заречных ив. 
Он, немного взъерошенный и чуть-чуть напуганный, ждал её в гостиной – бесподобное пушистое существо с большими мерцающими глазами.
- Привет, котяря, - сказала Тарья с уютной улыбкой, замерев, будто боясь его вспугнуть. 
Он послушно подошёл к девочке и обвился вокруг её по щиколотку утопленных в солнечном свете ног: je suis `a toi.
- Да ты подлиза... Или хочешь сказать, что уже любишь меня? 
Это был чёрный кот - большой и очень нежный.
- Что ж, - Тарья взяла его на руки, - я тебя - тоже, веришь? (Смеётся попытке того лизнуть её в шею.) А знаешь, что я буду звать тебя Вилле? Я обещала это одному мальчику, он от меня без ума, да, как ты, и, знаешь, у него точно такие же большие зелёные глаза... Я вас познакомлю.
Промежуток между несколькими ударами сердца - она была уже наверху, лучащаяся улыбкой, с омытыми солнцем ногами. Она несколько раз громко позвала его по имени, но он почему-то не отзывался. И когда Тарья заглянула в приоткрытую дверь, то никакого Вилле в её комнате не оказалось.


Back to the Close to HIM Main Page