Автор ArDor

Heaven Tonight

Сумерки утра сменил синеватый рассвет. С лёгкой дрожью в красивых озябших пальцах, сузив довольные рысьи глаза, он курил и пил крепкий мятный чай, как в плед кутаясь в тепло моей кухни. Сделав глубокую, жадную затяжку, сильно раскашлялся.
"Давно не курил?.." - поинтересовалась я с сочувствием.
"Нет, - мотнул головой Демон, - простудился..." - и как дракон выпустил дым из напрягшихся ноздрей.
Он оказался совершенно неприспособленным к здешнему климату. В конце концов, его простуда мутировала в банальнейший грипп с непременным насморком, густым кашлем, температурой под сорок и приступами лихорадочного жара, так что оставалось прилежно отпаивать беднягу аспирином и иногда кормить с ложечки душистым малиновым вареньем.
Я проделала всю блоковскую схему "Ночь, улица, фонарь, аптека..." в прямом и обратном порядке, исключив разве что первое за неимением пока в наличии. Вечерние сумерки упивались своей недолгой властью над городом, производившим закат. Моё вечернее небо, мой сумеречный Демон ждал моего возвращения.
Однако я застала его с поличным за тем, что он, воспользовавшись продолжительным отсутствием Елены Грозной, безжалостно отрезал уже последний свой длинный витый локон. Святотатственно клацнули ножницы. Метнул взгляд в зеркало, примерился, остался, судя по всему, весьма довольным собой, и только затем удостоил вниманием меня.
"Ну и зачем ты подстригся?"
Он - сама святая невинность, - часто хлопая по-девически длинными ресницами, безмятежно улыбался мне в ответ: "Захотелось вдруг... А что, плохо?" Потом снова покосился в зеркало, с любованием и любопытством разглядывая встопорщенный затылок. Обрезал кудри больше, чем наполовину.
"Не плохо, а неожиданно. Я бы тебя в парикмахерскую сводила, что ли..."
"Я знаю, что ты никогда не решилась бы на такое святотатство! Ну... что так смотришь?"
"Думаю, как наказать тебя за эту глупую подстрижку!"
"М-м-м... - прищурил он один глаз, видимо, прикидывая варианты. - Скажем, не поцелуешь меня перед сном?"
"Хуже..." - интригующе, но ласково ответила я и отправилась на кухню.
Мой Демон замер в ожидании и протяжно застонал, зарываясь лицом поглубже в подушку, когда я торжественно вынесла на подносе большой стакан подогретого молока с мёдом. Он терпеть не мог самого действенного средства.
"В качестве наказания: двойная порция!"
"Ты ещё мне температуру не мерила!.."
Он охотно сунул градусник под мышку, подобрал с пола первую попавшуюся книгу и сделал вид сосредоточенного чтения. Читать он действительно любил. Наверное, отчасти от нечего делать, покуда Елены Надоедливой не бывало днём дома. В таком случае, привычка превратилась в настоящее увлечение. Его с одинаковым успехом занимали сочинения Шопенгауэра, "Дракула" Брэма Стокера, поэзия Серебряного века, сказки про Муми-тролля и многое, многое другое. Однако всяческая мистика, Гофман, По, трактаты по демонологии, дантевская "Божественная комедия" и всё в этом замогильно-дьявольском духе не могло не пленять его романтическую демоническую сущность совершенно по-особенному, как будто в них он, одолеваемый приступом ностальгии, читал самую правдивую летопись своего собственного существования, безвозвратно потерянного и прекрасного.
Но он почему-то упорно прятал от меня под подушкой томик стихотворений и поэм Лермонтова, будто какой-то запретный шедевр. Я находила его всякий раз, когда прибирала за Демоном диван, на котором он спал. Толстая книжка в хорошем переплёте и с чудесными иллюстрациями Врубеля: Тамара с такими выразительными руками, тонкими, бессильно упавшими, подчёркивающими ощущение хрупкости и незащищённости, какие были уже у её предтечи "Девочки на фоне персидского ковра" и над какими, должно быть, всё ещё плакал по ночам Демон, пропитывая мою расшитую подушку уже почти человеческими (не ядовитыми, но по-прежнему жгучими) слезами... Уверена, он выклянчил книгу у Марины в качестве подарка на Рождество.
"Тридцать восемь, так я и знала. Ты непременно должен это выпить".
"Но он вечно зашкаливает! Это любовь меня греет..."
Елена Несчастная постаралась пропустить последнее мимо ушей, и у неё это, кажется, получилось.
"Кстати. Ты не забыла купить сигареты?" - Демон решил уйти от темы и начал шарить по принесённым мной пакетам. Абсолютно проигнорировал душистые солнца апельсинов, купленные специально для него.
"Не получишь, пока не выпьешь молоко с мёдом", - похлопала я себя по карману, в котором откровенно топорщилась заветная пачка Marlboro.
"Начинаешь незаконно использовать мои методы?"
"Да, у тебя есть чему поучиться..."
Демон беспомощно распластался вдоль всего дивана, исчерпавший почти все аргументы "против", но, кажется, всё ещё не желал сдаваться.
"В конце концов, кому это больше нужно, Вилле?.."
Да, теперь это было его имя. Он сам попросил помочь ему выбрать. Первым делом мы переворошили все имена на "Д". Я указала ему, что Демон - это ещё и форма имени Демьян или Дементий. Его перекосило от неприятия. А вот над Дэниелом он немного поразмыслил. Но когда представил, что я буду сокращённо называть его Дэн, сразу же отбросил и этот вариант. Сказал, что не хочет быть тёзкой соседской таксе. Зато в итоге выбрал себе какое-то кошачье, самое настоящее кошачье имя: Вилле. Я немного удивилась, но спорить не стала. В его глазах действительно есть что-то переливчато-мерцающее, а в интонациях - урчаще-мурлычащее, особенно когда он, сонный, только что мной разбуженный, пытается вяло сопротивляться приёму лекарств, прозрачно намекая на какие-то целебные поцелуи или какую-то волшебную панацею... Почти что как сейчас.
"Ну, могу я хоть раз побыть плохим мальчиком? - возмущённо насупился Демон-Вилле, используя своё последнее, как ему казалось, веское "контра". - Видеть не могу эту тошнотворную смесь! А у меня, между прочим, не только лопатки зудят, но и голова уже чешется. Я поглощаю столько кальция ежедневно, что того и гляди чёртовы рожки прорежутся: наследственность".
Я рассмеялась. Меня страшно умиляло, когда он заводил разговор о своей греховной сущности, хмурился и бросал мрачные взгляды.
"Не смей смеяться! Я не виноват в том, что родственники нечестивые... Ты думаешь, в кого я такой противный..."
"Вредный, злобный..." - охотно подсказала я.
"Вот-вот. Всё ненавидящий и презирающий дух изгнания..."
"Где-то я это уже слышала... Старая песня! Смени-ка пластинку. И нечего на гены валить. Ты бы просто голову почаще мыл, тогда бы ничего не чесалось!.."
Вилле насмешливо скривил красивый рот и скрестил на груди руки. Мы немного помолчали.
"Ужин готов?" - как ни в чём не бывало поинтересовалась я, запуская руку в его обкромсанные волосы.
"На столе", - мрачным басом ответил Вилле, гипнотизируя невидимую точку перед собой. "
Обожаю тебя". О
н не выдержал. Улыбнулся во всю ширь. Вздохнул и, зажмурившись, послушно опрокинул в себя весь стакан молока с мёдом.
"А теперь отдавай мне сигареты!" - вскочил он с дивана и начал "просительно" ластиться ко мне, разве что вокруг ног не обвивался...
"Лови..."
Немного подразнив его, будто котёнка, я отдала Marlboro, а сама с аппетитом принялась за ужин. Всё по той же причине - от нечего делать - Демон научился довольно вкусно готовить.
Его весьма коротко остриженный затылок чётко отражался в стекле окна, за которым к небу хлынула ночь и вплоть до линии горизонта, подрагивая, роились многие городские огни. Теперь ничем не завешанное его лицо было беззащитно открыто для взгляда: гладкие плоскости щёк и скул; губы, питающиеся едким дымом, чёткая, ровная линия подбородка; притушёванные мягкой тенью от неяркого света глаза, почти что античный локон над ухом...
Быстро сгрёб волосы прочь ото лба.
"Когда ты, наконец, бросишь эту нездоровую привычку, м-м?.."
"Какую из них: любовь или сигареты?"
"Они как-то связаны?"
"Обещаю бросить курить. Но только когда забуду мою Тамару".
Снова. Снова и опять. Я ненавидела этот призрак, состоящий разве что из картинки в книжке и одного имени. А я здесь, я живая. Но казалось, его милая ромашковая привязанность ко мне вряд ли грозила перерасти в крепкое, кулаком сжимающее сердце чувство. Он, видите ли, любил её, всё ещё любил Тамару! И можно ли было с этим что-то поделать?.. Демон улыбался и смотрел на меня такими глазами, за которые ему сразу же всё прощалось.
"Даже здесь она при чём... - вздохнула я. - Но, пожалуйста, не надо хотя бы так много курить."
"Лена, как только забуду..."
"Боюсь, этого не случится никогда. Тогда лучше подарю тебе на Новый год хорошую трубку, она более полезна".
"Точнее, менее вредна..."
Он выпил со мной чаю, отрешённо наблюдая за кружением размякшей дольки лимона в стакане. Тщательно вымыл его за собой, сдавленно зевнул, мельком посмотрел на часы и, покладисто пробубнив программное вечернее "Goodnight, sweetheart", отправился на свой диван читать набоковскую "Аду, или Эротиаду".

Утро было выходное, что значит: неторопливое потягивание чересчур крепкого чая можно было праздно растягивать, и Демон также праздно длился передо мной с самого пробуждения напролёт - больше ничего примечательного. Морщась от почти кофейной горечи, Лена на протяжении всего субботнего ритуала беспрепятственно созерцала курчавый некогда затылок (Демон всегда выплёскивал не лишённым театральности жестом замедленной руки кудри вон, за борт дивана, водопадом с плюшевого уступа подлокотника), во всём остальном же ничего не изменилось. Он лежал навзничь и затягивался первой, утоляюще вкусной и невероятно длительной сигаретой между запёкшихся губ, тогда как шотландская клетка пледа, сизый текучий дым и ровный утренний снегопад за окном вкупе с обжигательностью напитка делали нас пленниками осознаваемого уюта. Я дышала его никотином. Его же отрадой было страстно и напряжённо знать, что он под моим прицелом и со сладостным замиранием самоубийцы слышать как приходит в движение курок, когда он вдруг склоняется над пепельницей, чтобы изящно стряхнуть тяжёлый трухлявый придаток с кончика сигареты... Однако снова промахивается, отправляя прах на ковер. Чем на этот раз откупишься, неудачливый стрелок? Он хотел было позволить себе выкурить ещё одну, но они - услужливые его ублажительницы - оказались вне пределов его царствования - какая досада. Демон, наконец, поднялся (выстрел - черт, осечка!) и вызвался проверить почту. "Не смей выходить раздетым", - только предупредила Лена, кривясь от последнего коньячно-горечного глотка. Он ухмыльнулся, кое-как обмотался её длиннющим ярко-розовым шарфом и в тапочках на босу ногу зашаркал прочь, впуская в утробное тепло квартиры изворотливый сквозняк.
Слышно было, как в лифте его нагло облаял соседский таксик.
Он вернулся почти ни с чем: подскочившей температурой, вчерашней газетой и единственно достойным внимания таинственным конвертом, который, впрочем, тут же был разоблачен бесцеремонным вскрытием. "От твоей невыносимой сестры", - просветил нетерпеливо вопрошающую Лену Вилле, не слишком жаловавший Марину; вероятно, памятуя о былом её сговоре с МакФатумом. Она отвечала ему взаимностью, не терпевшая его капризов и красоты. Внутри конверта обнаружилась запоздалая рождественская открытка с пухлыми, розовощёкими херувимчиками, на обратной стороне которой Вилле с пафосной торжественностью зачитал текст поздравления, забавно искажая попадающиеся тут и там французские словечки. К открытке была приложена фотография, так же не избежавшая досмотра с пристрастием. Оставляя на беззащитном глянце лабиринтистый отпечаток своего указательного пальца, Вилле с затаённым издевательством заметил по поводу парижского неба (металлическое кружево Эйфелевой башни упиралось в туго набитые сереньким дождём хмурые облака), на что Лена, пожимая плечиками, отвечала, что, мол, "погода изменчива не только в Лондоне".
А потом, совсем проснувшись, она вдруг просияла, вспомнив: вчера, пока разомлевший Демон мирно наслаждался эротическим шедевром набоковского гения, она тайком проявила те фоточки и теперь они, значит, были уже готовы... Демон напрашивался их посмотреть, сетуя на скукоту и безделие, однако Лена посоветовала ему заняться обедом - и, не скрывая предвкушения чего-то "сладкого", с чуть лукавой чертой у губ, скрылась за дверью в свою собственную преисподнюю, как Демон сразу же окрестил комнату, сплошь залитую алым светом, и где всегда пахло проявленной плёнкой.
На первый взгляд все они вышли отлично. Невероятно трогательный, преимущественно спящий Демон - по той причине, что, будучи на редкость фотогеничным (и он об этом отлично знал), Вилле наотрез отказывался фотографироваться. Неприятная ассоциация с прошлым существованием у стен Тамариного монастыря, - мудро заключила Лена, но от затеи не отказалась. Sleeping Beauty в новом исполнении: ждущие Демоновы губы и тень ресниц на бледном румянце замшевых щёк; обнимает подушку; заснувший с открытой книгой и переполненной пепельницей; а вот одна бескрылая спина и уткнувшийся в спинку дивана затылок; забавно изогнувшийся, совсем как спят изнеженные кошки, почти вертикально свесившись головой с дивана (подушка проигнорирована, кончики волос дотянулись-таки до пола); а здесь - получившийся не очень, весь в едком дыму, с напряженным профилем, сверлящий даль, устроившись на кухонном подоконнике, но зато с чудесным венцом света вокруг головы; по-кошачьи полосатый от призрака жалюзи, прилёгшего у него на боку; практически весь укрывшийся одеялом - до горящего лба и влажных век; бредящий Тамарой...
Лену пробрала короткая судорога восторженной дрожи. Она ещё раз прогнала снимки в обратном порядке.
"Так не честно, - прозвучал над самым её ухом низкий голос. - Давно ты записалась в папарацци?"
"Подглядывать неприлично!" - сердито возразила я, оборачиваясь, хотя прекрасно понимала, что сердитость эта напускная и правда сейчас полностью на его стороне. Мне было очень неловко перед ним, но с другой стороны его привычка входить без стука куда бы то ни было раздражала, - таким образом, находился повод хоть чуточку реабилитироваться.
"Ну-ну, давай, оправдывайся теперь, предательница."
"И не подумаю!"
Я не находила, чем бы ему возразить. Праведный стыд мешался с менее праведной, но полусправедливой злостью. Я успела даже подумать, пока он укоризненно взирал на меня и дул умопомрачительные губы, что будь он крылат, я сейчас же указала бы ему на окно.
Неожиданно Демон решил воспользоваться театральной заминкой, выхватил из моих рук снимки и исчез за пределами моего алого "инфернального царствования".
"Вилле, брось дурака валять! - гневно прокричала Лена ему вслед. - Я не собираюсь бегать за тобой по всей квартире, пересчитывая углы! Прекрати, отдай..."
Он подразнил её острым кончиком языка. От уголков удлинённых, смеющихся глаз тонкими лучиками разошлись морщинки, щёки и лоб залились очаровательной розовой краской задора. Лена была откровенно и расчётливо обезоружена.
"Я отдам. После того, как ты меня по-настоящему поцелуешь!"
"Не умею", - сразу нашлась она, насмешливо копируя его гримаску и требовательно протягивая руку за фотографиями. Демон не менее требовательно вытянул собранные в пучок губы, прикрывая веки мечтательно, словно девушка. Однако Лена проделала ловкий обманный манёвр, поцеловав Вилле лишь в холодный нос.
"Так-то..." - торжествующе рассмеялась она и спрятала снимки.
Демон притворился равнодушным и без каких-либо возражений завалился на диван с книгой (просто он знал, что Лену это точно заденет и с нетерпением ждал какого-нибудь язвительного упрёка). Обычно он читал несколько книг сразу - философию, мистику, лирику - что угодно, - и когда дюжина книг, грудой наваленных у его дивана, сокращалась до двух-трёх, что обычно происходило к концу недели, он набирал их снова; но среди прочего всегда находилась одна, к которой Демон питал наибольшую привязанность, она всегда была заложена обмусоленным и изгрызанным с неписчего края карандашом - случайной жертвой его дурацкой привычки и внезапного вдохновения. Страстная любовь, наполняющая всё Демоново существо, время от времени откликалась довольно-таки талантливыми стихами, которые тут же записывались на полях книги или прямо между прозаических строк, вместе составляя фантасмагоричный, месмерический сплав ритма и рифмы. Лена попыталась представить, каково это будет читаться на этот раз: трепетные, с отсветами небесных пламеньев стихи, где несчастная Тамара снова и снова рифмуется с "чинарой" и "чарами", вкраплённые в замысловатое, роскошное, как у весьма дорогой и совершенно бесподобной шлюшки, кружево "Ады, или Эротиады".
"А попробуй срифмовать с "кошмаром" - замечательно получится", - немного раздражённо изрекла Лена ожидаемое замечание.
"С чем?" - по инерции переспросил Демон, на этот раз сумевший удивиться неподдельно.
"Скажешь, не ты к Пастернаку "приходил по ночам в синеве ледников от Тамары, парой крыл намечал, где гудеть, где кончаться кошмару"? - ответила Лена, не скрывая радости по поводу своей находки. - А ведь какая великолепная рифма: "Тамара - кошмары"! Ты только подумай..."

Субботний чайно-сигаретный ритуал непременно самопроизвольно распространялся на утра воскресений, ленных и праздных самих по себе. Однако самый нелепый и банальный из праздников уже нетерпеливо дышал в спину вьюжным хрипом. Демон давно просил его главного прелестного атрибута.
"Смотри, сам не упади и коробку не урони. Знаешь, раньше маленькую девочку Лену больше всего интересовало не украшательство ждущей ёлки, а беспокоило все ли хрупкие стеклянные шары остались целы, хотя заранее было ясно, что какой-то из них обязательно разбит..."
Демон осторожно составил коробку на пол и с любопытством осмотрел её содержимое - карнавальное месиво мишуры и цветного глянцевого стекла.
"Смотри-ка, - поражённо сказал он, извлекая откуда-то прехорошенькую фигурку ангелочка, - почти как те, что я развешивал когда-то послушным девочкам на Рождество... - Он усмехнулся своей ностальгии: - Когда сам был хорошим мальчиком..."
"Несчастные, - в свою очередь усмехнулась Лена, - они же наверняка потом ночей не спали после твоих благотворительных рождественских визитов, грезя такими вот бесстыжими, опасными глазами!.."
"Лучший из комплементов, которыми ты щедро меня одариваешь".
"Только не спеши обольщаться, - осеклась Лена. - Главный ещё впереди".
А потом они долго просто сидели и наблюдали феерию замирающе-вспыхивающе-переливающихся лампочек в искусственных сумерках задвинутых поплотнее штор - в упоении результатом. Демон как всегда потреблял свои Marlboro... Теперь (в этом пушистом, закупоренном мраке, в таком редком блаженном молчании с Леной, упирающейся коленкой подогнутой под себя ноги ему в бок) он неожиданно начинал находить в мысли об искусности МакФатума таинственный толк. Врать самому себе всё-таки последнее дело. И всё это: её сказочно озарённый профиль, снегопад за окном, невыносимый джаз, которому она приказала неистовствовать, роящиеся где-то внутри стихи - разве всё это не было лучшим, естественнейшим выражением счастья, а не каким-то побочным ощущением утробного уюта?..
Лена сменила джазовую какофонию на вечного Элвиса.
"Я открою", - сказал Демон, вздрогнув от очень настойчивого звонка, и зашаркал к двери.
"Немного раньше обещанного, но вы ведь не обидитесь..." - С порога расцветала пунцовой улыбкой заснеженная Марина.
В Демоновом взгляде отразилось нечто похожее на отчаяние.
"Совсем без предупреждения - в своём репертуаре..." - недовольно буркнул он.
Она вскинулась с очень возмущённым и искренним удивлением, перевоплотившимся в простое недоумение по поводу почты: оказывается, открытка с извещением была отослана ею далеко загодя. Нет, вовсе не та, что с херувимчиками, вовсе не та. Хочешь проверить ящик? Да ну, теперь уже ни к чему. Боже, как рада, безумно рада нас видеть. Пугающе дерзкая, сильно пахнущая фруктовыми духами, с почти презрительным выражением на лице, Марина вошла. Не впервые замечено, сколько театра в зимних переодеваниях: действие первое - слабые плечи грациозно освобождаются от тяжести шубки, действие второе - ножка легко выскальзывает из брутального сапога, действие третье - блестящие тёмные локоны осеняют открытость плеч.
"Почему подстригся, красавчик?" - Улыбающейся рукой она погладила Демона по голове, чуть ероша волосы на затылке, но, не дождавшись ответа, быстро оправив короткое шерстяное платье, прошла на кухню, влекомая ванильным запахом томящегося в духовке пирога. Я гостеприимно поинтересовалась о Париже, наполняя чайник. С характерным "вспоминательным" вздохом, предваряющим всякие мемуары, Марина стала рассказывать. Сидящий рядом Демон принявший взглядонепроницаемый, неприступный вид, преувеличенно тщательно подравнивал ногти, стреляющие иногда за плоскость стола, - бывшие некогда когти, в которых вместо объятий носил он души младые.
"Я же привезла отличное красное вино", - в скобках повествования заметила вдруг сестра и предложила сварганить глинтвейн.
"Леночка, - мурлыкнул Демон, - подогрей мне лучше молока с мёдом..." - чем сразил сразу обеих.
"Не могу поверить. Что ты сделала такого с этим упрямцем?!"
Упрямец фыркнул, послюнявил палец и пригладил к виску выбившийся из-за уха локон.
"Сейчас будем чай пить".
"Почитай нам стихи, что ли, красавчик?.. Я что-то в романтическом настроении..."
"Он сам одна сплошная поэзия..." - улыбнулась я, припоминая вчерашнюю "кошмарную Тамару" в "Аде". Совсем не в аду.
"Пожалуй, не вспомню сейчас ни одного..." - сказал Демон, старательно избегавший Марининых глаз, и чтобы чем-то занять руки, принялся прямо маникюрными ножницами вырезать замысловатые снежинки из голубых салфеток. Лена, всегда подспудно любующаяся этой "живой поэзией", читающая и перечитывающая каждое движение, каждый жест, каждую ужимочку, не могла не обратить внимание на то ворчливое смущение, в которое он впал в присутствии Марины. Сестра была удивительно похожа на Тамару - вот и всё.
Фальшиво засвистел чайник, заглушая проникновенного Элвиса.
"Ты всё ещё никак не выкинешь эту бабушкину рухлядь..." - заметила Марина.
"Вилле эта рухлядь страшно умиляет", - пожала я плечами.
"Вилле?"
"Ах, ну да... Теперь так зовут Демона".
Демон кивнул, усердно кромсая салфетку.
"C'est le mot! - воскликнула Марина. - Вот она, поэзия! В этом имени слышатся лилии..."
"О да, прекрасная стихотворная строчка: В твоём имени слышатся лилии..." - мечтательно пропела Лена.
"Терпеть не могу лилии, - угрюмо отозвался Демон-Вилле, - они напоминают о смерти. Отвратительные цветы..."
"Они напоминают о потерянном тобой рае", - с нажимом сказала сестра, наклоняясь ближе, пытаясь поймать его глаза.
Он упорствовал. Брови хмуро сдвинулись. Неслушный локонок оставил свой тонкий чёрный росчерк поперёк лба и скулы. Губы были сомкнуты напряжённо. Deuil созвучна с devil, Вилле. Ты всё ещё не веришь в Судьбу?
Марину провожали мы вдвоём. Демон сбил температуру героическим приёмом "тошнотворной смеси" и аспирина и долго топтался в закутке коридора одетым потеплее, попрекая банальной женской нерасторопностью. В почтовом ящике действительно мёрзла опоздавшая открытка, только почему-то с провансовским прибоем.
через неделю приезд воскресение
адорей оба морская
Не много понятного было в этом спешащем, запыхавшемся послании.
"C'est tout?" - спросила сестра перед тем как наполовину освещённый трамвай её поглотил и с грохотом унёс в расцвеченный неоном вечер.
"Теперь уже да..." - с потусторонним смыслом сказал Демон. Это казалось ответом Марине, но на самом деле являлось какой-то более значимой фразой, словно обозначавшей решение, принятое с долгожданным облегчением, окончательно и бесповоротно.
Она хотела панибратски чмокнуть его в щёку, промахнувшись и прилипнув к уголку рта, а потом, смеясь, стирать след от алой помады, но Вилле равнодушно отстранился и сухо заметил о прибытии номера шестого.

Романтическое уныние, томная сонливость, похмелье - какое? отчего? После того как они проводили Марину, Лена и Демон почувствовали, что голодны и надолго задержались в первом попавшемся кафе для полуночников, перенеся затем эти столовые посиделки на свою кухню, только уже лишь с единственной бутылкой коньяка... Они пили за ночь. Демон читал какие-то стихи на финском по книжке, о существовании которой в недрах своей квартиры Елена Пьянеющая даже не подозревала. Пряное кошачье пойло! Приворотное зелье его смеющихся глаз! Она пила его.
Он спал в своей излюбленной позе - свесившись головой с дивана, забавно взъерошенный. Пока вскипал чайник, Лена сидела подле Демона на коленях, задумчиво гладя его волосы и с желанием глядя сверху вниз на его приоткрытые губы. Соблазн нарастал прямо пропорционально накаливающейся воде. Она впервые знала точно, что любит его.
Поколебавшись, чувствуя близость его хмельного дыхания, Лена вздохнула, глядя в сторону.
(Тень и солнце Тамариного Сада, Демон в ослепительно жёлтых одуванчиках. "Я думал, что ты уже не придёшь..." - ливень, сумерки, сад.)
Она приложила кончик указательного пальца к своим губам, а затем - к его. Прошаркала на кухню, быстро выпила чашку холодного кофе, от которого вчера отказалась Марина, и ринулась на работу.
Вечером же, когда она возвращалась, немного позднее обычного, Демон стоял на углу, устроившись так, чтобы обязательно встретить её, будто они договаривались об этой встрече. Должно быть, ждал уже давно, чуть съёжившись, нервно, или точнее нетерпеливо поддевая носком ботинка потускневшую массу сбившихся, просроченных снежинок. (Иногда именно так Елена Влюблённая представляла себе прощание с ним навеки: я отправляюсь далеко-далеко, к древним фонтанам и персидской сирени. Спальным вагоном? Пароходом? Самолётом быстрее, любовь моя.) Он был одет в старый бархатный костюм, классическая чернота которого мягко отливала в серебристое на сгибах. Правда, рукава пиджака были длинноваты, а локти немного потёрты, что придавало владельцу несколько "шерлокхолмсовский" вид и "уютность" (я подумала, что ему точно нужно подарить трубку), однако, это нисколько не портило желаемого эффекта: Демон выглядел элегантно. К тому же узкий зелёный шарф, несколько раз обмотанный вокруг высокой шеи и завязанный тугим галстучным узлом, так избито идущий "под цвет его глаз", придавал Демонову виду приятный иммунитет. Ботинки наверняка были на босу ногу. И что особенно беспокоило меня - на нём не было шапки.
Что, прощаемся навсегда?
"Привет, - произнёс он с такой лёгкостью, с какой дотронулся до её руки своими ледяными пальцами. Он никогда, точно никогда не улыбался так добродушно и естественно. - Я вышел купить сигареты, но забыл ключи. Дверь захлопнулась".
"Врёшь, Вилле..."
"Вру, - сразу охотно согласился он, даже радуясь разоблачению. - Я решил бросить курить".
Лена внимательно посмотрела на него с беспокойством человека, ожидающего подвоха. Несколько минут молчания, за которые обмирающее небо успело произвести нерешительные бисерины, пародирующие снегопад, - и в небесной канцелярии случается брак.
"А я уж было совсем собралась купить тебе трубку..." - Она не находила во взгляде ничего, что могло бы вызвать сомнение - и это вдруг привело её в счастливое замешательство, которое он угадал моментально и безошибочно, потому что оно вторило его собственному замешательству, усиливая и подчёркивая его.
Демон улыбнулся и взял её за руку:
"А ключей у меня правда нет".
"Хочешь, я отдам тебе свои варежки? Ты совсем замёрз..."
Он ответил полунемым мычащим отрицанием, а затем, чуть помешкав, отпечатал свои горячие губы на её, тающих и зыбких.
"Холодно же", - сказала она, нервно перебирая и сжимая его пальцы.
Небо устранило брак, высыпав на нас целый ворох крупных снежных хлопьев.
"Знаешь, - начал вдруг Вилле, - я вчера ещё подумал... или нет, точнее, ощутил... в общем, я соврал тогда, в Тамарином Саду, в Сиреневой беседке, когда сказал, что не верю в Судьбу. Я старался не верить, но это оказалось совершенно невозможным - гордый МакФатум принялся вредничать. Помнишь, как я ответил тогда на твоё приветствие?.."
"Да, ты был не в настроении и не был со мной вежлив..."
"И я спросил это у тебя - у фотографа. Мило он позабавился. Потому мне не хотелось, чтобы ты снимала меня - каприз... И потом твоя сестра - невольная его сообщница, к тому же так похожая на Тамару... Как ни странно, именно она почему-то избавила меня от прошлого, от веков одиночества - для тебя..."
"Оставим МакФатума в покое. Представляешь, как он сейчас радуется", - тихо сказала я, кропя мелкими поцелуями его пахнущие мятой руки, чтобы хоть как-то их согреть.
"А моя Мнемозина умирает, жалобно требуя последних объятий..." - в последний раз улыбнулся Демон улыбкой Тамары.
"Тебе жаль её?"
"Немножко".
Ты прав. Удивительно как-то вышло. Сирень оказалась известным символом расставания, но ведь не зря же мы так суеверно, каждый с тайной надеждой глотали эти горькие, с пятью лопастями-лепестками... Они всё достойно, почти с дотошностью исполнили и теперь мы... нет, постой, мы скоро придём, я тоже люблю тебя, до смерти, а пока... как это там, - это великолепно, - у одного умницы: груз и угроза счастья, и "когда я иду так с тобой, медленно-медленно, и держу тебя за плечо, всё немного качается, шум в голове"...
Вдоль всей аллеи разом зажглись фонари, сияя хрупкими радугами. Его пальцы у моих губ. Его губы у моего виска.
Печальный небесный изгнанник был воспет некогда в прекрасной поэме - и его встречает Елена в райски восхитительном Саду, названном именем Демоновой возлюбленной, нежной Тамары. Так начинается эта история, чтобы в конце концов был гармонически составлен замысловатый узор таинственной связи со всеми аккуратно вплетёнными в него деталями: мозаикой на дне фонтана, тенью поперёк розовых губ, холмами, дымкой, длинными призраками тополей, фонарём и кружащей подле любопытной бабочкой... Обо всём этом они не раз ещё вспомнят. А также: снег, гирлянды ярких огней, жар, раннюю звезду, только что скатившуюся и прошившую серебром высь, и те тающие облака, и улыбающийся вечер.


Back to the Close to HIM Main Page