Автор Karma

Рок-сейшны. Нежность


Знаете, есть у меня одна любимая группа. Название – слишком известное, чтобы его называть, словечко из трех букв. И не в названии дело. Дело в песне. Да, так вот, у них песня есть… Нет, конечно, кроме этой, есть еще песни, много всяких песен, но вот прямо сейчас в мыслях на повторе играет именно эта. And Love Said No называется. В песне есть такая строчка : «... rips your heart out and leaves you bleeding with a smile on your face». Это, конечно, про любовь. И все бы хорошо, но я вот все понять не могу, как у этого финского поэта-песенника получается писать про эту штуку так, как будто он все о ней знает. А, может, правда, знает? «Вырезает к чертям у тебя сердце и оставляет тебя лежать в крови и с улыбкой на лице». Каждый раз по-разному. И каждый раз одно и то же. И я сама вот так же бесстыдно повторяю себя саму, и его, и еще сотни и тысячки когда-то слышанных песен и историй. Пускай все это уже было, пускай это плагиат самой же себя, я буду писать так, как пишу, пока на своей коже не почувствую, что бывает по-другому, что я тоже могу ошибиться.

Ну , а пока песня : «And that moment I knew I was out of hope... again»

 

Сколько раз я уже была здесь? Странно, что я вдруг об этом подумала. Не помню… Пять, шесть. Если бы сосредоточилась, то, конечно, смогла бы сказать точно. Группа… Я их хорошо знаю, но не очень люблю. Поэтому просто стою и слушаю, как они настраивают инструменты. Очень интересно, ничего не скажешь. Смотрю на Яна: он здесь играет. Хорошо играет. Хотя я в этом мало что понимаю. Просто мне нравится. Я знаю, что Стас совсем рядом, у меня за спиной. Он тоже слушает Яна…

Паша снова тянет меня с кем-то знакомиться. Я уже устала от этого, но так надо. Притянул за талию, чтобы не надрывать свой драгоценный голос. Как обычно. Нет, не так. Не стало тепло и спокойно, как это бывает, когда рядом Паша. Не так. Потому что это не Пашины руки. Тоньше, намного тоньше… Куда-то вниз, тихо ухнув, упало сердце и немного перехватило дыхание. Жгло плечо, кусочек спины и шею. Я почти испугалась. Почувствовала густую, мутноватую тяжесть, свинцом налившую тело за каких-то пару секунд. Маленькое волшебство. Здравствуй…

Но я, конечно, не обернусь. Чтобы не спугнуть его. Просто слишком хочется, чтобы он не убирал рук. Случайно забыл о них, оставил так, как есть. Не знаю, странно как-то получилось все. Я стояла, слушала невнятный саундчек, короткие, обрывающиеся запилы. Это в какой-то степени затягивало: неплохая попытка выкинуть все из головы. Жаль только, что я так этому и не научилась. Просто снова слушала. Звуки музыки мешались с голосами со сцены, с теми, что звучали рядом, и с Пашиным голосом, знакомым, низким, хрипловатым. А потом что-то теплое на талии, прямо на коже, потому что майка недостаточно длинная. То, чего ждала, но даже и думать не могла, чтобы выдать себя, просто показать ему, что мне так нравится. Мне нельзя. Вообще ничего нельзя. Только одно глупое желание: чтобы он не убирал рук. И музыка, которая как-то по-особенному начинала нравиться… Оставалось только закрыть глаза… Так дико хотелось закрыть глаза…

Что-то потекло по запястью к пальцам, сжало ладонь, перехватило дыхание, испугало и успокоило одновременно. Но глаза закрыть я не успела. Просто так. Все просто так. Не получилось, я особо и не пыталась. Даже думать о нем совершенно бессмысленно. Я высоко замахнулась и захотела слишком многого. Но ведь так не бывает, правда? А сейчас мне просто захотелось сдаться, я сердилась и таяла ровно десять секунд, потом пересилила отяжелевшие веки и впилась слезящимися от напряжения глазами в Яна. Высвобождая руку, я дотронулась до его запястья, случайно, неосторожно, как-то сухо, отключила желание остановиться и сделала шаг вперед. Хрупкое стекло моей постоянной неуверенности в моем отношении к нему разбила ошалевшая шаровая молния: сегодня мне приснился сон. Снова. Тот же сон. Он целовал мои волосы, я пальцами считала его позвонки. И он не улыбался… Я сделала еще шаг вперед и захотела, чтобы там, за моей спиной, его вдруг не оказалось. Совсем Я боялась, что это действительно когда-нибудь случится. Снова посмотрела на сцену. Сейшн… Три, два, один. Поехали.

 

Тени становятся длиннее…

Ненавижу ждать…

Теперь целью его жизни будет вымолить мое прощение. Ну почему нужно обязательно опоздать?! Почему здесь так холодно? И почему так ужасно пахнет чьими-то дешевыми сигаретами? Ну что за жизнь…

За окном город кутался в покрывало вечера, за которым тонкой вуалевой накидкой падает ночь, длинная, безумно длинная зимняя ночь. У меня эта ночь начиналась совершенно бестолково и грозилась закончиться не лучше. Ждать Пашеньку - гиблое дело, но идти куда-то без него я тоже не могла, поэтому вот уже полтора часа я бессмысленно рассматривала то одинокую облезлую розу в молочной бутылке на моем столике, то край когда-то в девичестве белой занавески, то свой собственный столик, покрытый видавшей виды клетчатой клеенкой. Все это - достопримечательности захолустного кафе, где Пашеньку надоумило встретиться со мной. Полтора часа, да я придушу его!

- Э-э… привет… давно ты тут?

Я подняла глаза, на какое-то время забыла обо всех своих грозных обещаниях, вообще обо всем забыла, просто уставилась на человека, которого абсолютно точно знала, но никак не могла понять откуда. У человека был правдоподобно виноватый вид, длинные, гораздо длиннее моих, волосы и совершенно потрясающий ремень.

- Ты где был, подлец? – вряд ли мой голос звучал очень дружелюбно, но я в общем-то и не очень старалась.

Пашенька… А я-то уже испугалась, что у меня склероз в прогрессирующей форме. Или просто все дело было в том, что до сего исторического момента я не имела счастья лицезреть его чудный хаер во всей красе.

- И я тебя тоже люблю, сладкая. А мы не опаздываем?

Вид подавленного своею не искупаемой виной существа сменился видом существа до безобразия нахального и самоуверенного. Мой злой гений пришел в бешенство.

-Ты в пробке застрял? Или не мог никак майку найти?

Пашенька картинно закатил ясны очи к грязному потолку, походкой эдакого кота-шлюхи прошествовал ко мне и, одной рукой опираясь на шаткий, многострадальный столик, а другой поддевая пальцами и без того заметный ремень, хрипловато так известил меня:

- Да, никак не могли вспомнить, куда она ее зашвырнула.

Старо как мир. Но действует с перебоями.

- Все, герой, я уже устала. Пошли. И не говори, что ты не на машине.

Он пожал плечами:

- Как скажешь.

Мне оставалось только вздыхать, проклинать что-то смутное и расплывчатое, тихо раздражаться и в который раз удивляться тому, что у Пашеньки зверски красивые руки. Не знаю, что меня больше удивляло: то, что руки действительно классные, или то, что мне они нравятся. В любом случае, в комплиментах я рассыпаться не собиралась, и мы наконец-то покинули убогое заведение общепита и направили свои стопы в сторону дома культуры не то железнодорожников, не то трактористов-дальнобойщиков. В общем, в сторону не менее убогого заведения общественных развлечений. На концерт. Или, если по-модному, то – сейшн.

* * *

Почему я вдруг решила, что страшная, громкая и совершенно мне не понятная музыка - именно то, что мне надо милым субботним вечерком, оставалось загадкой даже для меня. Но Пашенька был не против, а особых планов все равно не строилось. Почему бы и нет? Надо же когда-нибудь начинать знакомиться с местной андеграундной тусовкой. Нашим проводником в эту тусовку должна была стать хорошая девочка Женя, она же Евглена, но, к счастью, не зеленая. Ее, всю такую черную, таинственную и замерзшую мы встретили у входа в ДК. Она как-то зло стрельнула глазами в Пашеньку, которого, несмотря даже на мое недовольство, мне стало ужасно жалко: быть врагом Евглены никому не пожелаешь, а она его за что-то не любила, хотя виду старалась не подавать. Пашенька поежился в своей совершенно ненадежной джинсовке (это в конце декабря-то!) и поплелся за нами. Евглена тем временем инструктировала меня касательно техники безопасности.

- Так, по сторонам особо не пяльтесь - им это не нравится. Сами ни к кому не подходите, танцевать - только если очень осторожно: тут похлеще будет, чем на футбольном матче. Не выпендривайтесь особо, к сцене не лезьте… ну… что еще…

Тут Евглена остановилась и стала внимательно и даже взволнованно как-то нас с Пашенькой оглядывать. Потом тяжело-тяжело так вздохнула.

- Ну ладно, может, и пронесет.

- Не думала, что все так серьезно, вроде ребята как ребята, просто волосы подлиннее и цепей побольше.

Евглена посмотрела на меня как на душевнобольную, с жалостью так посмотрела, и еще раз вздохнула. Потом собралась было нас покинуть и тем самым отправить в самостоятельную жизнь в экстремальных условиях концерта народного творчества дарований местного разлива, как к Пашеньке, все это время державшемуся немного в стороне, вдруг подрулили какие-то совершенно неформальные парень с девицей и стали бурно его приветствовать. У Евглены весьма эффектно отпала челюсть и очень натурально увеличились глаза, щедро подведенные черным карандашом. Я… Ну, скажем так: я была слегка удивлена. Слегка… Девица со своим приятелем тем временем счастливо вопили:

- Павлухааааа! Сколько лет и бла-бал-бла! Каким ветром в наших краях?

Пашенька, надо сказать, не подкачал. Скромно так подернул плечиками, рукой отбросил свои космы назад, обнялся с парнем, колоритным неформалом, с бритыми висками и в высоких шнурованных ботинках с бульдозерной подошвой, поцеловался с девчонкой, с шипованными напульсниками и таким же ошейником на хрупкой шейке, стал о чем-то не спеша рассказывать. Потом кивнул в мою сторону. Но я немного отвлеклась непосредственно от моего друга и по совместительству модели, поэтому не поняла, что ему от меня понадобилось. Пашенька орать, перекрикивая уже начавшую свой сет группу грозных металлистов, не стал. Просто аккуратно так притянул меня поближе, поставил рядом с собой и гордо кивнул на меня, как будто я была его личным шедевром искусства как минимум восемнадцатого века.

- Это Маша, фотограф, мы с ней вместе делали одну сессию, но у нее есть на меня еще какие-то планы. Маш, это Ян, это Кристина.

Чудесно! Теперь друзья Пашеньки – мои друзья. Оставалось только надеяться, что он не дружит с бомжами или с фанатами «Гражданской обороны».

- Привет, - я улыбнулась неформалу и его, как мне тогда казалось, подружке. - Слушайте, я здесь первый раз и пока вообще здесь ничего не знаю. Кто это сейчас играет?

Как ни странно, обошлось без снисходительных ухмылочек. Ян просветил меня, просто и доступно, что группа, в настоящий момент терзающая на сцене инструменты и заодно мои уши, носит название « Colonial » и, в принципе, ребята считаются новичками. В общем-то судя по скучноватой музыке и какому-то не впечатляющему вокалу о статусе пионеров не трудно было догадаться. И все-таки что-то в них определенно было.

Я смотрела на Яна, на Кристину, на Пашу, снова на сцену, уже думала, что надо будет спросить мою модель, когда это он успел с ними познакомиться, думала, что гитарист, который справа, очень даже ничего себе такой, что снова пахнет сигаретами, что пора бы уже начинать новую сессию, потому что нужны деньги, что…

В воображении всплыл витиеватый вопросительный знак: а зачем я, собственно, пришла сюда? Что я здесь забыла? Музыка? Ну да, живая гитарная музыка, вокруг отрываются люди, всем хорошо. Наверное, мне тоже хорошо… И, наверное, пришла я все-таки не зря. Что тут у нас? Девочки в сапожках на высоких каблуках и в мини-юбках – эти две как-то не вписывались в обстановку. Кто-то бесится у самой сцены. Несколько высоких персонажей с шикарными шевелюрами и в классических тряпках рок-героев: Паша бубнит мне на ухо, что один из них басист в какой-то группе, которая сегодня тоже играет. Они снисходительно смотрят на кучку прыгающих под «попсовые», по их меркам, запилы. В глубине зала уединившиеся девочки и мальчики. На это получаю следующий Пашин комментарий: «Пьют». Ну, плюс еще несколько эпитетов, характеризующих что и как пьют эти милые детки (кажется, они действительно детки). Целующиеся в засос пары, целых две в разных углах. Такое чувство, что они пытаются поставить рекорд, кто дольше продержится. Одна из пар действительно красивая: миниатюрная девушка в узких черных джинсах, с рыжими волосами до плеч, и ее молодой человек, высокий и с черными кудрями. Вторая – они просто те, о ком говорят: «Ничего особенного». Но им все равно. Вот и правильно. Останавливаться никто пока не собирается. Мимо проходят разные люди, интересные и не очень. Вторых почему-то больше. Ян еще о чем-то говорит с Пашей, мы с Кристиной смущенно переглядываемся. А что еще делать? Знакомиться дальше вместе с музыкой из колонок не представляется возможным, а просто говорить нам пока не о чем. Я вдруг замечаю, что Кристина как-то напряглась: она кого-то увидела. Пытаюсь проследить ее взгляд, но не успеваю. Кажется, интересующий ее объект уже куда-то скрылся с ее глаз. Жаль. Интересно было бы посмотреть на человека, который привлек внимание (еще какое!) этой ночной принцессы.

Солист что-то нашептывает в микрофон: кажется, дальше у них намечается занудство в виде медленной песни. Паша настойчиво дергает меня за руку, тем самым намереваясь выклянчить мое благосклонное согласие. Вдруг оказывается, что согласие он клянчил не для себя, а для Яна. Я не против, конечно, хотя сначала мне немного не по себе: ну, не могу я представить неформала, который танцует с девушкой под излишне нежные для начинающих металлистов мелодии. Моя настороженность моментально уступила место приятному удивлению, когда Ян бережно, как будто боялся нечаянно сделать мне больно, положил руки мне на талию и улыбнулся как старой знакомой. Я не могла не улыбнуться в ответ, положил свои руки ему на плечи. И мне стало совершенно спокойно, так, как до этого бывало только с Пашей. Мне показалось, что рядом вот с этим человеком мне совершенно нечего бояться, что он сможет меня защитить. Да, теперь мне определенно было хорошо. Я короткими взглядами изучала его лицо, нельзя сказать, что красивое, но все-таки привлекающее внимание. Он очень мило улыбался, мило поправлял волосы, которые, скорее всего, являли предмет его величайшей гордости. Надо признать, не зря. Длинные черные пряди, прямые, гладкие, ухоженные – почему бы и не гордиться этим? Пока мы топтались с ним на одном месте, он спрашивал меня о том, чем я занимаюсь. О фотографии то есть. Видимо, Паша, в настоящий момент пытавшийся во время необыкновенно изобретательного танца (ничем, собственно, не отличавшегося от нашего с Яном) своими чарами сразить на повал Кристину, успел много чего наплести своему знакомому. Поэтому я в основном занималась подтверждением различных фактов, уже сделавшихся Яну известными. Когда песня закончилась, он шутливо поклонился мне, я, чтобы не остаться в долгу, тоже отвесила ему реверанс (ну да, все как в лучших домах Парижа и Лондона).

Паша сладко улыбнулся мне, а потом они с Яном отошли куда-то пошептаться, оставляя нас с Кристиной наслаждаться дивными звуками музыки “ Colonial ”. Как пропала Кристина, я не заметила, потому что…

Потому что я ударилась в ностальгию по несбывшемуся. Зачем-то вспомнились уроки химии в школе. Училка – тормознутая и слегка заверченная на своем предмете тетка, может, не такая уж плохая, просто нудная и какая-то полудохлая. По большому счету, дура. С самой химией мне тоже не везло, но я хорошо запомнила очень философское правило: ничего не появляется из ниоткуда и не исчезает в никуда. Значит, должно было что-то быть. Хоть что-то…

Ну, познакомили нас… Мне нужна была модель для одной старой задумки и нужны деньги. Та самая Евглена привела меня к своему знакомому, тот - к еще одному знакомому, он и свел меня с Пашенькой. Гонорара для него у меня, естественно, не было, я пообещала, что расплачусь позже, он не возражал. Не то чтобы он меня сильно поразил на нашей первой встрече, я просто решила, что он необычный такой и очень мне подходит. В перерывах между съемками ходили пить кофе, на самом деле кофе пила только я, Пашенька потреблял исключительно благородное байкерское пойло и по большей части бельгийских сортов: тут он оказался антипатриотом. Хотя я его не осуждала. Потом, когда мы закончили нашу фотосессию, встретились еще пару раз, может, просто стали привыкать друг к другу. Вряд ли это можно было назвать дружбой, а ни о каком романе и речи быть не могло… Не знаю почему. Не было надобности такой что ли. Это устраивало нас обоих. И все-таки иногда становилось немного грустно. Хорошо, что эти приступы ностальгии по несбывшемуся всегда проходили слишком быстро, чтобы дать нам повод наделать каких-нибудь глупостей.

Когда я наконец догадалась, что осталась в полном одиночестве, то стала беспомощно озираться по сторонам. И почти сразу же получила великолепную возможность своими глазами полюбоваться на совершенно умилительную картинку: Ян с расческой, которой он, как ни странно, расчесывается. Он перекинул все волосы на одну сторону и, держа их на весу, медленно и старательно проводил по ним каким-то чудным гребешком. Я от восторга готова была заламывать руки и утирать несуществующие слезинки. Пожалуй, это зрелище окончательно перевернуло мое отношение к неформалам в целом и к Яну в частности. Оказывается, задобрить меня бывает безумно просто. Иногда даже проще, чем вывести из себя. Да уж, куда ни глянь – сплошное противоречие!

Я, кажется, даже облизнулась, честное пионерское, совершенно инстинктивно, с трудом оторвала глаза от Яна и снова обернулась к сцене. Мне оставалось только надеяться, что ни Пашенька, ни уж тем более Ян не заметили моего нездорового любопытства. Еще только не хватало, чтобы они решил, что мне не все равно… У-у, как все серьезно… Мужика себе, что ли, поискать?

“ Colonial ”, кажется, собрались свалить под шумок, во всяком случае безобразничать на сцене перестали и начали паковать гитарки. Я еще раз про себя решила, что гитарист у них ничего такой. А потом почувствовала, что на плечо мне легла чья-то рука. С привычками не поспоришь: я уже было собралась с размаху не глядя больно влепить кому-то, но вовремя опустила руку. Хорошо еще, что моя модель оказалась такой сообразительной и своевременно подала свой басовитый голосок.

- Ну, как тебе тут? Не скучно еще?

Ну, конечно, запах пива и сигарет. Почти романтика.

- Пашенька, сволочь, ты меня испугал, - я говорила, не оборачиваясь.

- А что такое, сладкая?

- Да мало ли тут кто шляется?! Конспиратор, твою мать. Не подходи ко мне сзади.

- Все, все, не буду. Извини.

Пашенька появился справа. Виноватый.

- Да ладно, забудь. Просто Евглена чуши всякой нагородила. Слушай, а где это ты с Яном успел познакомиться?

Он пожал плечами, снова по хорошей привычке зацепил пальцами ремень, уставился в пол.

- Да так. Пили вместе как-то… А, нет, потом еще пили.

- Ясно, - ну, что тут еще скажешь: действительно ясно. - А Кристина?

- Это сестра его.

- Что, тоже с вами пила?

Пашенька заулыбался паркету под ногами.

- Если она и пила, то не с нами.

На сцене над инструментами измывалась уже какая-то новая банда. Пашеньку я слышала с трудом, но зато понимала, что он хочет чего-то попросить. Ну, можно сказать, даже знала, чего.

- Кстати, я на твой вопрос не ответила. Мне здесь очень и очень весело…

Модель наконец вскинула на меня уже не столь ясны очи, но удивление в них все-таки просвечивалась: "И шь ты какая догадливая".

- … так что, в принципе, я тут и одна справлюсь. Можешь сходить куда-нибудь, прогуляться. Потом свалишь все на Яна.

Тут он уже совсем просветлел, стал похож на сопливого подростка и заулыбался совершенно счастливо.

- Маш, я ненадолго, честно.

- Да не отчитывайся ты передо мной, не маленький, во-первых, а во-вторых, я тебе не родители, директор и милиционер в одном флаконе, чтобы наставления читать. Сама сейчас тоже найду кого-нибудь: пить за свои деньги не серьезно.

Паша рассмеялся, снова стал похож на двадцатисемилетнего мужика и полез было со мной целоваться. Но я во время увернулась, подергала его за патлы сзади и помахала ручкой на прощанье. Когда я отпускала Пашеньку, я почему-то совершенно не подумала о том, что буду делать здесь одна. Поэтому сейчас наставало самое время начинать мысленно пилить себя за несусветную глупость. Но и не отпустить его я тоже не могла: не честно, я бы с ним все равно не пила. А как мне его еще развлекать прикажете? Надо было срочно придумать какое-нибудь увеселительное мероприятие для себя любимой, и я начала с ненормальным каким-то интересом рассматривать новоявленных музыкантов, которые сменили на сцене “ Colonial ”. Четверо. Как обычно четверо... Или обычно пятеро? Солист... Ну, спасибо на том, что хоть голос есть. Драммер - скромный мальчик, но вполне убедительно отрывается. Басист - типичный неформальный красавец с шевелюрой, которой позавидовала бы любая барышня из рекламы Pantene Pro - V . Да, кажется, тот самый, которого мне показывал Паша. И гитарист... Снова гитарист! Дались они мне! Ну, вообще-то я в курсе, что вкус у меня специфический, но я уже привыкла сваливать все на свою профессию. Фотографировать обычных людей, ну, или тех, кто кажется обычным мне, неинтересно, согласитесь. Поэтому для меня впалые щеки и четко выделенные скулы - это не дистрофанистый беженец концлагеря, это уже искусство. Гитарист был именно скуластый, с отрастающими прямыми прядями, чуть-чуть вьющимися на концах, очерчивающими лицо плавными линиями, и с совершенно пустыми глазами. Выражение лица типа «да пошли вы все…» Может, мне казалось, но определенно складывалось впечатление, что его совершенно не интересует то, что происходит вокруг. Для этого, разумеется, бывают разные колеса… брр, простите, причины, растительного ли, синтетического ли характера, или даже банальный алкоголь. А бывает... Но сегодня мне не хотелось работать психологом, я оставила мальчика его проблемам и просто следила за худыми руками с четко прочерченными сухожилиями, когда он играл своё соло. Вокал мне даже начал нравится, красивая музыка и тяжелые риффы... Я выгнулась немного назад и начала двигаться в такт, сначала совсем чуть-чуть, потом больше, мне нравилось то, что я слышала. Постепенно я стала забывать про Пашеньку, про Евглену, про все остальное, как и в самом начале сета Colonial . Мне хотелось, чтобы они просто продолжали играть, чтобы он, этот мальчик, продолжал играть... Да, такие вот простенькие желания. Зато со вкусом. Клюквенного «Минтона»…

- Я не могу, мне надо подождать его здесь.

- Почему ты не пошел с ними сразу?

- Я что, должен перед тобой отчитываться? Мне просто не хотелось.

- Ну, как же, просто он тебя с собой не звал...

Какой он... Он. Он был похож на немного угловатую девушку, и все-таки это был он. Наверное, я действительно приняла бы его за девушку, если бы не услышала его голос, определенно мужской, раньше, чем увидела его самого. Он был... Он улыбался, растерянно, но, казалось, еще слово, и он врежет говорившей с ним барышне и жалеть об этом не будет. Волосы закрывали уши, справа красовалась длинная цветная косичка из ниток, джинсы с цепью, как и положено, «камелоты» с британским флагом. Он стоял ко мне вполоборота, засунув руки в узкие карманы джинсов, и всем своим видом давая понять и своей собеседнице, и всей остальной публике, частью которой являлась и я собственной персоной, что ему жутко неинтересна и эта самая собеседница, и все то, о чем она говорит. А девушка... Вот черт, девушка была Кристиной, той самой, сестрой Яна. Она смотрела на него так, как будто готова была тысячу раз, снова и снова, продавать свою душу кому угодно. Для него. За него. Откуда у меня взялась эта дурацкая аллегория? Я не знаю. Просто глаза с черной подводкой, глядя на него, отдавали ему все, отдавали просто так, за бесценок, за то, что он всего лишь смотрит в них. Пока. А он не замечал. И не хотел замечать. Или... Может... Может, надо сказать ему? Может, он просто... Или сложно... Грустно как-то, глупо, сентиментально. Разговор двух людей, совершенно незнакомых мне, которые, может быть, познакомились пять минут назад, а я развела уже мексиканский сериал. Да, я всегда преувеличиваю, я знаю... Поэтому стараюсь молчать. Но мне все равно стало жалко, тесно, уныло как-то... Странно, но жалко мне было себя.

- Так, значит, не идешь?

- Идите без меня.

- Это потому что я иду, да?

- Я жду Яна.

Он отвернулся и сразу оказался лицом ко мне. Эти двое почему-то решили обсудить свои планы прямо рядом со мной, в результате я видела и слышала все... В том числе и глаза Кристины. И лицо его, близко-близко, с тонкими аккуратными чертами, глазами, красивыми большими глазами…

Он полминуты удивленно смотрел на меня и, наконец-то снова улыбнувшись, радостно поздоровался. Я ответила тем же, то есть улыбкой и приветствием... Двести двадцать вольт, опасно для жизни, одна искра - и уже не спасут... Кто-нибудь, скорую помощь, короткое замыкание, пальцы мокрые, ботинками по воде... танцевать... я хочу жить... падаю... вниз... я всегда падаю вниз... и еще... чтобы наверняка... разряд... я жива... жаль, очень жаль... с добрым утром, мое солнце...

Он уже утратил ко мне интерес. Я констатировала тот факт, что Кристина за время моей непродолжительный комы успела испариться, и позволила себе смелость высказать немое предположение, что она ушла пить и плакать, и еще то, что ей это не поможет. А тот, из-за кого эта девушка будет размазывать тушь по щекам, ушел к стене, положил на пол свой рюкзак, уселся на него, поджав ноги к самому подбородку, и отвернулся к сцене. По всему выходило, что он приготовился ждать. Я слышала, что ждать он собирался Яна. Потом можно будет выспросить что-нибудь у Пашеньки, нет, надо будет выспросить... Интересно, как его зовут? И почему вместо музыкальной школы я с шести лет не стала бегать в модельное агентство?

Я снова посмотрела на сцену. Самым большим неудобством было то, что я не знала названий групп. Одно я поняла: тот бэнд, где играл скуластый гитарист, уже свалил. Жаль, что их сет был таким коротким: эти ребята мне понравились. На их месте разыгрывались какие-то новые музыканты. Судя по их прикидам, следующий сет намечался самым попсовым в программе. Но, с другой стороны, на церемонию вручения наград типа «Народная песня века» их бы все равно на пушечный выстрел не подпустили. Так что попсовость - понятие очень относительное и рассматривать его надлежит исключительно с философской точки зрения. Н-да... Смазливенький солист нежно улыбался публике и безуспешно пытался удобно установить микрофон. Я только вздохнула. Мне совершенно не хотелось их музыки, ну, такой вот, два притопа и двадцать два прихлопа, смазливых солистов не хотелось, и песен про несчастные любови. Блестящая идея не заставила себя дожидаться (правильно, идея - это ж вам все-таки не Пашенька). Нет, не наложить на себя руки в туалете посредством разбитой пивной бутылки, хотя в данной ситуации на начальной стадии тотальной депрессии такая мысль тоже вполне приветствуется. Но на самом деле я всего лишь решила немного пройтись по ДК и на роль цели путешествия выбрать именно поиски туалета. Пока пробивалась к выходу, мысленно представила себе диалог:

- Девушка, вы куда собрались?

- В туалет вены резать.

- А, тогда вам до конца коридора и потом направо.

Наверное, здесь все так и было бы. Совершенно пофигистская атмосфера, это сразу же сносит крышу, расслабляет... Не знаю, мне это нравилось. Даже мой депрессивный настрой был здесь явлением совершенно естественным и ни для кого не удивительным. Такой микромирок в отдельно взятом помещении. Я подумала, что скоро это все закончится. Ну, сколько еще? Три, четыре часа? Ну, пускай даже больше. Все равно это не надолго. И мне снова надо возвращаться в свой универ, и ходить туда, и слушать дурацкие, совершенно бесполезные лекции, задача которых - сделать из меня учителя английского. А заодно мечтать, что мои фотографии когда-нибудь появятся в крутых журналах, что я буду снимать рекламу для Hugo Boss или Gaultier или Dior или... А, черт, какая теперь уже разница... Но пока у меня есть этих три или четыре часа, я не буду думать об этом, я... Я хочу пить.

Я вышла в освещенный коридор, осмотрелась по сторонам и пошла налево. Забавно, но такая уж у меня привычка. Коридор оказался каким-то непропорционально длинным, или это я слишком медленно переставляла ноги, но идти мне пришлось долго. Наверное, почти минуту. Я все это долгое время бессмысленно пялилась на носки ботинок, круглые такие носки, совершенно безобидные, подошва с легким намеком на «тракторную», немного выступающая вперед. Эта прелесть не очень-то была похожа на Кристинины «камелоты». Почему она носит «камелоты»? Почему девушки, такие, как она, тоненькие, красивые, светлые откуда-то изнутри надевают эти огромные ботинки? Зачем им это? Надела бы она остроносые сапожки на шпильке, стерла бы эту подводку, губки какие-нибудь там розовенькие, минизаменитель юбки. Ну, не знаю, что-нибудь такое поуродливее - не поймите неправильно, я имею в виду моду. И, глядишь, тот, в британских шузах, уже никуда не денется... Нет, этот все равно денется, но зато остальные… Или все-таки не в этом дело? Но зачем тогда? Что ей дают эти волшебные ботинки, этот ошейник? Защиту... А, может, она и права. Не надо никому знать, что она такая светлая, что ее так легко ранить даже неосторожным словом. Пусть думают, что она сильная, что она ничего не боится, пусть знают, что никто ее не обидит. Это все... Это как будто пронзительный детский крик: "Вам меня не обидеть, слышали? Вы никогда не сделаете мне больно! Вы не сможете меня изменить!" И этот мальчик тоже ничего не заметил, или не захотел заметить, или он сам... Все, приехали, конечная остановка, поезд дальше не идет. Туалет, в смысле.

Единственная открытая дверь была в самом конце. Дверь мужского туалета. Я осторожно оглянулась: коридор был пустой, видимо, был еще один выход из зала, потому что по другому объяснить пустоту столь внушительного помещения не представлялось возможным: а где тогда все пью-то? Я осторожно приоткрыла дверь и, несмотря на то, что какой-то там товарищ все-таки стоял возле одной из раковин, по-свойски так зашла внутрь. В отличие от коридора здесь глаза слепил ненормально яркий для туалета свет (совершенно неэкономные люди пошли). Я было уже собралась пуститься в пространные размышления на тему необходимости такого яркого освещения в общественной уборной, как вдруг совершенно случайно (ну, подумаешь, важность какая!) вспомнила о постороннем субъекте. Стоило ли удивляться, что это был молодой человек. (Не может быть! В мужском туалете-то? Врешь!) Итак... Он смотрел на меня зло из-под падающих на глаза волос, почему-то не убирал их, хотя видеть меня через них он мог довольно смутно. Он стоял, опираясь, руками о края раковины, прислонившись головой к висевшему над ней энной свежести зеркалу. Не знаю, злила ли его я, или он был таким по жизни, или обстоятельства заставляли. Но что делать? Самое ужасное, что мне было абсолютно все равно.

- Ты скоро? - Я честно пыталась быть вежливой, но он все равно не оценил.

- Это мужской туалет.

- Я в курсе.

- Так какого черта ты сюда приперлась?

- Так ты скоро?

Нестареющая классика: джинсы, серая майка без рукавов, вполне формальные ботинки. Лица под нависающими волосами было не видно, да я особо и не стремилась быть любопытной. На сегодня хватит.

Он отвернулся от меня и уставился в раковину. Ну, конечно, стекающая по рыжим стенкам раковины вода со стойким запахом канализации - зрелище, достойное детального изучения и осмысления. Я приготовилась ждать, отошла к стене рядом с дверью и в свою очередь стала любоваться потолком. Краем глаза увидела, что мальчик поднял голову и теперь увлеченно рассматривает себя в зеркало. Я таки решила, наконец, к нему присоединиться - и сразу же удивилась ровно два раза. Во-первых, это был тот самый гитарист оставшегося для меня безымянным, но безусловно запомнившегося бэнда, тот, с пустыми глазами, который заворожил меня то ли своей игрой, то ли этими своими глазами. Ну, а во-вторых, у него текла кровь из носа и из разбитой верхней губы. Длинными гитарными пальцами он аккуратно смачивал губу, даже не пытаясь остановить кровь. Ему что, правда, интересно? Тоже мне естествоиспытатель нашелся. С таким бесстрастием - вылитый будущий патологоанатом.

- Может, тебе платок нужен?

Он огрызнулся, не глядя на меня:

- Отстань.

Отстань, так отстань. Навязываться ему в сестры милосердия в моих планах не значилось. Я резко открыла дверь и пулей вылетела в коридор. В конце концов, раз есть мужской туалет, есть же где-то и женский. Но, когда дверь за мной закрылась, вслед полетел чистый низкий голос, который до этого исключительно грубил и заставлял меня нервничать:

- Платок есть?

Я постояла с минуту, решая, что будет лучше : не отреагировать и уйти или уйти и не отреагировать. А потом достала из рюкзака платок и вернулась обратно. Гитарист стоял спиной к стене, прислонившись затылком к зеркалу. Хвастался своей совершенно невозможной шеей, немного запрокинув голову назад: видимо решил, что кровь из носу останавливают как-то так, а не опуская голову над раковиной. Молодец, способный, далеко пойдет. А правой рукой он почему-то держался за левый бок. Хотя тут мне не пришлось особо ломать голову: его с потрохами выдавали два багровых пятнышка на светло-серой майке.

Я подошла ближе и попыталась отодвинуть его руку: несмотря на то, что я на кровь обычно смотрю с закрытыми глазами, мне почему-то приперло узнать, что там у него такое под майкой. Но он ударил меня по кисти свободной рукой и посмотрел этими своими пустыми глазами.

- Не лезь. - Спокойно так, почти по слогам, отделяя каждую букву.

Я только зубы стиснула: ускакать во второй раз было бы, по крайней мере, глупо. Глуповато... Я протянула ту же руку, которую он мне практически изувечил, к крану за его спиной, сделала напор сильнее, долго и тщательно смачивала платок. С зайцами. Двумя. Желтым и розовым.

Собралась уже, было, передать ему платок в пожизненное пользование (не буду ж я после него кровь с зайцев отстирывать), но жертва только уныло покачала головой.

- Можешь сама?

Перманентный аромат сигарет и спиртного… Мне что, послышалось?!

- Что? А за пивом не сбегать? - Уже в третий раз за этот вечер мне хотелось прибить на месте человека. Заметьте: одного и того же.

- Сбегай, если очень хочешь, но это необязательно. Ну, я даже волшебное слово могу сказать... Нет, не могу.

- Ну и пошел тогда к черту. Я тебе не нянька, сам умывайся.

Я протянула ему платок. Парень только хмыкнул, но платок взял. Приложил сначала к носу, держал несколько минут, в течение которых мы оба упорно молчали. Даже не знаю, почему я оставалась с ним. В помощи он моей не нуждался: когда просил за ним поухаживать, то просто очень качественно, со знанием дела, выпендривался. Странно, конечно, зачем ему это понадобилось. Если ему нужна была моя помощь, то какой смысл в этой показной грубости? Вряд ли он меня стеснялся. Хотя... Но итог все равно один: я почему-то с ним осталась. С другой стороны, ну куда мне было идти? Снова в зал? Слушать музыку, наблюдать за толпой? Это все, безусловно, очень интересно, но… Вот видите, оно всегда есть, это загадочное «но». Итак, но: он был интереснее. Причем интересным в нем было абсолютно все: его имя, его любимая музыка, марка его сигарет, цвет обоев в его комнате. И, в конце концов, кто это решил, что ему так не хватает в жизни разбитой губы и носа.

Моя потенциальная модель тем временем продолжала наводить марафет. С горем пополам остановив кровь из носа, он видимо решил, что губа тоже заслуживает его эксклюзивного внимания, и повернулся к раковине, чтобы снова намочить платок. Опираться ему пришлось о стену плечом: правой рукой надо было прикрывать свое таинственное ранение, которое он не желал явить общественности в моем лице. В какую-то секунду мне показалось, что он сейчас грохнется на пол: как-то слишком уж неуклюже он пристраивался возле стены. И я на автомате сделала шаг вперед и протянула руку, чтобы поддержать его. Как мне казалось тогда, вполне естественная реакция. Но у парня, видимо, было противоположное мнение: этот псих нервно дернул плечом, стряхнув мою руку, и резко повернул голову в мою сторону.

- Да не надо мне помогать, я не инвалид.

Я подавилась воздухом. Мне это начинало действовать на нервы, а вполне четкое осознание того факта, что мы едва ли сможем найти с ним общий язык, делало мое дальнейшее пребывание в мужском туалете бессмысленным. В конце концов, я тоже могу притвориться гордой.

Ничего ему не говоря и никак не оповещая о том, что я, мол, покидаю его и встретиться снова нам уже не суждено, просто открыла дверь и, даже не хлопнув ею, как это полагается по всем инструкциям, вышла в коридор. Забавно: злости как не бывало. Олимпийский мишка какой-то, чессслово. Справа гремела музыка, видимо, где-то в том же направлении располагалась и женская уборная. Вот туда мне и дорога. Или нет? А зачем мне, собственно, туда так приперло идти? Пить? Нет, спасибо, что-то больше не хочется.

Резко изменив своей заветной мечте познакомиться с еще одним туалетом этого чудного ДК, я бодро зашагала по направлению к залу с твердой уверенностью досмотреть и дослушать все до конца и выкинуть совсем из головы чокнутого гитариста-злючку. Может быть, и Пашенька где-то там уже ошивается и даже старательно делает вид, что ищет меня. Н-да, интересно, где это он сейчас?

Перед входом в зал мне пришлось остановиться, чтобы пропустить кого-то, кому не терпелось выбраться в яркий коридор. По привычке я рассматривала паркет под ногами, на котором появились две пары «камелотов»: классические черные и еще одни, с британскими флагами. Мне стало холодно, потом жарко, потом снова холодно. Я все-таки оторвала глаза от пола и уставилась на странную пару владельцев модных ботиночек. Ян и чудо с косичкой. Мама, роди меня обратно… Я знала на все три тысячи процентов, что ничего не скажу и просто проскользну мимо них в зал, потом три тысячи раз обзову себя дурой и пожалею, что не курю. Когда я нервничаю, то всегда жалею, что не курю, - вот и еще одна дурацкая привычка. И всего-то требуется от меня: окликнуть Яна и спросить про Пашу. В идеале он вполне может (черт, а ведь и правда может) предложить мне пойти с ними. А если нет, я лишнюю минуту посмотрю на чудо. Да, я знала все это, но больше всего на свете мне хотелось не знать ничего. Вообще. Отключить мозги от блока питания, просто оторваться под хорошую музыку и хотя бы час ни о чем не думать. Только так не бывает: за все нужно платить. И за свою трусость тоже.

Но то ли луна сегодня повернулась каким-то волшебным местом к юпитеру, то ли судьба послала мне компенсацию за общение с нервным Скуластым, но за спиной я услышала уже знакомый, хотя все еще вызывающий легкое удивление, приятный, необычно спокойный для его внешности, голос Яна:

- Маша?

Теперь главное: не расплыться в глуповато-довольной улыбке и в ежовых рукавицах удержать свой бурный (не то слово, господа, не то слово!) восторг. Так, медленно оборачиваемся. Я кому сказала: медленно! Хорошо, умница. Теперь спокойно так отвечаем. И побольше равнодушия. Только не переусердствовать бы.

- Да?

О, это было гениально! Станиславский бы зашелся в конвульсивных рыданиях, приговаривая срывающимся от всхлипываний голосом: «Верю-у-у-у». Н-да, это так, философское отступление. Главное, что улыбка получилась не слишком глупой.

Вообще-то, я имела полное право начать удивляться. На лице Яна совершенно отчетливо читалось замешательство: он явно чего-то хотел мне сказать, но по каким-то ему одному (ну, может еще и Чуду) известным причинам тянул время. Играл мне на руку, короче. Дело в том, что кроме меня, единственной и неповторимой, стоящей к нему лицом, Чуду некому было улыбаться. И он улыбался мне. Ну, а я, не будь совсем уж полной дурой, мило так улыбалась ему. У нас с Чудом на все про все было секунд сорок пять. Такая дикая несправедливость, к которой давно пора было мне уже привыкнуть, но почему-то до дрожи в коленках хотелось верить в существование метафизических адвокатов, которые могут отсудить у жизни хоть какую-нибудь поблажку нам, простым смертным. Шестнадцать минут, да, мне надо было от Чуда всего шестнадцать минут, а потом… А потом – это еще так нескоро, что даже задумываться не стоит, потом – оно и будет потом, а когда будет, тогда и разберемся. Но вместо этого богатства, казавшегося мне несметным и совершенно сказочным, у меня было сорок пять секунд. И весь этот легко измеряемый школьной линейкой отрезочек я жалела, что с собой у меня не было фотоаппарата: почему-то я была на сто с половиной процента уверена, что Чудо бы не отказалось мне позировать. Но Ян наконец-то взял себя в руки и решился идти на Голгофу, в смысле, посвятить меня во что-то таинственное и, как водится, очень важное.

- С-слушай… Паша просил тебе сказать… Ну, то есть сначала, конечно, найти тебя…

Надо же, какая у него логика пуленепробиваемая!

- …в общем, ему там нужна твоя помощь… И еще одному… человеку… Ну, и он беспокоиться за тебя все-таки, тут же… Ну, ты, наверное, и сама все знаешь.

Я не знала ничего, но после этих слов о помощи сразу вспомнила Скуластого, прикрывающего ладонью поясницу, и вцепилась глазами уже в Яна.

- Он… Паша… Он где? Глупо, конечно, спрашивать, но с ним нормально хоть все?

Ян облегченно улыбнулся.

- Ну, в общем и целом, да, им там скорее моральная поддержка нужна. Ну, и еще… Да не пугайся только, все в порядке. Просто, раз уж ты пришла сюда, то лучше, если будешь с нами.

Я облегченно улыбнулась: пришлось признаться себе, Ян меня немного напугал.

- Не против нашей компании?

Мне снова пришлось потуже затянуть шнуровку на улыбке, чтобы это все безобразие выглядело поприличнее. Голос немного ниже, чем у Яна, несмотря на разительную разницу во внешности (по всему выходило, что басовитее он должен был быть как раз таки у Яна). Потрясающие интонации (или это сказывается моя субъективность по отношению к говорившему) и снова эта бесподобная улыбка с точным попаданием в цель: задел все, что надо, и заставил запомнить себя на неприлично долгое время. Навсегда, короче.

На этот раз справиться со своей улыбкой было намного труднее, поэтому я оставила это пустое занятие и просто так, в стиле «валенок», ответила, что совсем даже не против, потому что никого пока тут не знаю. Ума остановиться вовремя и не продолжать пороть всякую чушь хватило, так что я была вправе гордиться собою. Гип-гип-ура! Экзамен на адекватное поведение сдан на четыре с плюсом: согласитесь, не так уж плохо!

А потом Ян вспомнил про Кристину. И тогда я тоже вспомнила про нее. И про тот разговор в зале, и про то, что говорило Чудо, и про то, как девочка на него смотрела. И мне снова стало жалко себя…

- Маш, ты Кристинку случайно не видела? Ну, помнишь, она еще…

- Да помню, конечно, я сегодня ничего крепче кофе не пила и не успела пока расстаться с остатками сознания, - вяло улыбнулась я. Вообще-то, это была даже не шутка. Но Чудо сделало большие глазки еще больше, а Ян немного осклабился.

- Но я больше ее не видела.

Я встретилась глазами с Чудом и сама поспешила перевести взгляд куда-нибудь в сторону. Мне не хотелось ни осуждать, ни поощрять его сейчас даже взглядом. К тому же, я не была вполне уверена, что умею это делать. В конце концов, это попросту меня не касается.

- Ладно, Стас, вы тогда идите туда к Паше, а я пойду искать Кристину. Только Степу никуда не пускай.

- Как будто я смогу его удержать, если он соберется уйти! - Чудо капризно отвернулось от нас, потом снова посмотрело на своего наставника. – Ну, хорошо, хорошо, я просто посмотрю за ним, но ничего не обещаю, пусть Вика за ним ходит.

Ян нервно повел плечом, отбрасывая длинные темные пряди за спину, но ничего не ответил. Потом кивнул мне, не меняя напряженного выражения лица.

- Ну, идите, я попозже подойду. Если Кристина сама придет, пусть подождет меня.

- А что с Викой делать?

Ян дернулся, рассекая воздух, почти что понесся в противоположную от входа в зал сторону, а мы остались с Чудом стоять и синхронно провожать его взглядом. Чудо очень явственно нарывалось на крупные неприятности: я понимала, Ян ничего не сказал и не сделал только потому, что рядом стояла я. В каком-то смысле этот пижон с косичкой был теперь моим должником.

- Ну что, пошли?

До этой его фразы мы с минуту молча смотрели в ту сторону, куда удалился Ян.

- Ну пошли. - Я только пожала плечами.

Надо сказать, вся эта беседа оставила во мне какой-то странноватый осадок и несколько подавленный настрой. И мне стало жалко себя еще больше. Похожая ситуация возникает, когда смотришь сиквел фильма, первую часть которого ты не видел. Все вокруг только понимающе кивают и поддакивают, когда называются какие-то имена или события, а ты сидишь и ни черта не понимаешь. Но откуда-то абсолютно точно знаешь, что это необъяснимо важно. Переспрашивать во время фильма неудобно как-то, и ты только мучаешься постоянным недопониманием всего того, что происходит на экране. И не уйдешь ведь уже никуда: раз уж пришел, нужно смотреть до конца.

Я могла только догадываться, кто такие эти Вика и Степа. Еще одна субтильная неформалка с шипованным ошейником и загадочный чувак в «камелотах». Или нет? И почему Ян злится на Чудо-Стаса за эту Вику? И почему Степу нельзя никуда отпускать? И почему Вика не может посмотреть за этим Степой? И почему с ней непременно нужно что-то делать? В теории я могла бы спросить обо всем этом у Стасика, но на практике этого не сделала. По кочану.

Со Стасом мы пошли туда, куда мне самой следовало пойти после того, как я покинула зал. В смысле, направо. В конце так же ярко освещенного коридора, как того и следовало ожидать, был женский туалет, но на этот раз пространство гостеприимного ДК не упиралось в банальный тупик, а продолжалось двумя коридорами. Мы снова выбрали правый. Я шла немного позади Стаса и почему-то смотрела на краешек его плеча, которое было хоть и не намного, но все-таки повыше моего собственного. Хотелось выпить чего-нибудь с кем-нибудь за компанию, вернуться в зал, послушать какую-нибудь не слишком громкую группу. Хотелось прямо сейчас обнять Стаса за шею. И чтобы он этому не удивился. Хотелось самой оказаться в «камелотах». А с другой стороны, не хотелось вообще ничего. Сесть прямо там, в уже более темном коридоре, прислониться спиной к стене и сидеть так, очень-очень долго сидеть, пока голова снова не станет легкой и пустой, пока не захочется уснуть. И все-таки что делать с этим странным желанием обнять Стаса?

Запутавшись в своих мыслях и совершенно перестав как бы то ни было реагировать на все проявления окружающей действительности, я чуть было не налетела на резко остановившееся Чудо. Легонько толкнуть его я все-таки умудрилась, но все равно не сразу поняла зачем это он ко мне обернулся. Ага, точно, надо бы извиниться.

- Извини, я задумалась.

- Да нет, это ты извини.

Он совсем обернулся ко мне и стоял теперь, засунув руки в передние карманы джинсов.

- Извиняю, конечно, только не знаю, за что.

- Лучше в это все даже не влезать…

Он грустно улыбался мне, а я с трудом понимала, о чем это он вещает.

- Ну, видишь, я уже влезла. А мы пришли уже?

Он послушно кивнул:

- Пришли.

- Пойдем?

- Пойдем.

Я взяла его протянутую худую руку в свою, и он открыл дверь слева. Мы вошли в просторную комнату, явно нуждавшуюся в капитальной генеральной уборке и освещенную не намного лучше самого коридора. На диване у стены я сразу увидела Пашу: он полулежал, откинув голову на подлокотник, одну ногу, согнутую в колене, он водрузил прямо на диван, другая стояла на полу. Там же, как раз рядом с его ногой, сидела еще не знакомая мне девушка, с красноватыми волосами, собранными в хвост, в джинсах и дутой жилетке. В углу у противоположной стены я увидела еще двоих. Они, последовав примеру девушки, тоже сидели на полу. Один, светлый, небритый, как уж повелось, в джинсах, немного оживился, увидев нас со Стасом. Второй… И почему я не удивлялась? Второй был Скуластым. Мне оставалось только недоумевать по поводу небывалого размаха, которого достигла изобретательность архитекторов этого милого зданьица: значит, где-то был еще один коридор, по которому парню удалось незаметно проскользнуть мимо меня, Стаса и Яна, пока мы трепались у входа в зал. Он сидел, откинув голову к стене, и не выпускал из неплотно сжатых губ сигарету. Кажется, ему было совсем хреново.

Больше всего меня, ясен пень, беспокоила моя модель: Паша даже не отреагировал на наше появление, не поднял головы, чтобы просто полюбопытствовать, кого там еще нечистая принесла в их каморку. По поводу девушки, ведущей себя аналогичным образом, сомнения терзали меня не больше секунд трех: было ясно, как день, что она, расширив сознание, была близка к постижению истины в нирване. Но, в принципе, если я заблуждалась на ее счет, судьба пусечки в тот отдельно взятый момент меня интересовала в минимальной степени. Мысль о том, что нечто подобное (удачная попытка расширения сознания) могло приключиться и с Пашей, почему-то не навестила мою крайне голову с ее нездоровой фантазией.

Итак, я все-таки оторвалась от Стаса, с которым уже успела срастись и практически породниться, подлетела к Паше и, наверное, совершенно сумасшедшими глазами, заглянула ему в лицо. Не могу похвастаться даром предвиденья и сказать, что ожидала узреть на его мордашке именно разбитую скулу и бровь и, в качестве бонуса, содранные костяшки пальцев. И все-таки эти открытия не повергли меня в состояние шока. Удивило меня другое: Паша лежал с открытыми глазами, зрачки которых были совершенно естественных размеров, он не улыбался идиотски глупо и не был похож на очередного посетителя благословенной нирваны (и откуда я только, спрашивается, знаю, как они, эти посетители, выглядят?!). Он только немного приподнял уголки губ, наверное, чтобы не пугать меня еще больше (да куда уж больше?).

- Привет…

- Привет? – Я, кажется, уже начала забывать этот язык. Молодой человек, do you speak English ? – Паш, что с тобой?

Он немного подвинулся, чтобы я смогла сесть рядом с ним.

- Да не обращай внимания, все в порядке.

Я только головой покачала. Как же, в порядке у него все, а сам еле говорит. И, главное, даже не пытается хоть немного приподняться. Так что, удобнее?

- Хорошо, что били по шее, а не по голове. Или по позвоночнику. Считай, что он еще легко отделался. Больше не будет нарываться…

Я повернула голову к говорившему. Опять этот гитарист. Он все так же держал сигарету в губах и смотрел прямо перед собой.

- А ты откуда знаешь?

Парень только растянул губы в улыбке (как только ему удавалось не выронить сигарету?).

- А ты что, решила, я сам себя по морде врезал, да?

Потом он перестал улыбаться и наконец посмотрел на меня… Глаза… Глаза у него совершенно пустые. Что с ним такое творится?

- Он решил за меня вступиться. А дальше тебе сказку про Золушку и трех поросят или просто то, что было?

- Да не надо, я и сама все вижу, так что побереги силы, умник.

Я перевела взгляд на сидевшего рядом лохматого блондина: он почему-то совершенно сник, спрятал лицо в ладонях и сидел неподвижно. Неужели и он тоже?

Я снова повернулась к Паше.

- Тебе в больницу надо. И не смей отнекиваться: я не врач, я не могу тебе помочь, а от простого упрямства лучше еще никому не становилось.

- Мне никуда не надо, Маша, успокойся. Вон, у тебя руки уже дрожат. Мне не сломали ничего, просто пнули пару раз. Шея поболит и перестанет, лицо тоже скоро заживет. А что твоя больница? Ты собираешься «скорую» прямо сюда вызывать?

- Ч-черт… - От собственного бессилия на глазах появились слезы. Честное слово, я не специально.

- Вы все упрямые придурки!

Я сорвалась с дивана и в два шага подлетела к Скуластому.

- Подними майку. Или мне тоже нужно тебя ударить?

Он выдохнул воздух и задрал майку с левой стороны: ссадина чуть ли ни не на весь бок, содранная кожа и бурые разводы запекшейся крови. Кажется, даже моего словарного запаса не хватает на то, чтобы описывать чьи-то раны. Просто теперь мне было жалко уже его.

- Довольна, мать Тереза?

Он опустил майку, наконец-то достал сигарету изо рта и затушил ее прямо об пол рядом с собой. Я его не слушала.

- У вас есть хоть что-нибудь? Спирт, водка в конце концов, хотя бы еще один платок?

Я вдруг вспомнила о так не вовремя прибалдевшей девице, подошла ближе и опустилась на пол рядом с ней.

- Эй?

Она вяло посмотрела на меня, но, быстро утратив интерес, почти сразу снова отвернулась. Хотя этого было более, чем достаточно, чтобы я узнала ее: мы с ней когда-то учились в одной школе, в параллельных классах. Первых лет шесть. Потом я, правда, перешла в другую школу. Но все равно не может же она меня не помнить! Я же вспомнила! Откуда-то очень кстати вынырнуло и имя: Вика. Вика? Это та самая Вика? Здравствуй, аленький цветочек, будем знакомы…

- Вика, Ви-ика… - Я легонько потрясла ее за плечо.

Ух ты, она снова глядит на меня, кажется, я прирожденный гипнотизер наоборот: я не ввожу в гипноз, а вывожу из него. Очень даже полезное качество, особенно учитывая ту аудиторию, с которой мне приходится иметь дело последние пару часов.

- Вика, у тебя есть платок?

Девушка почему-то счастливо заулыбалась мне.

- А я тебя знаю, тебя Маша зовут, да? А что ты тут делаешь? Ой, ты тоже на сейшн пришла, да? Ну, ты молодец, я тебя прям зауважала. А ты меня помнишь? Ну, мы с тобой еще в одной школе учились… Блин, мы ж и в одном доме живем.

- Жили. Я переехала. Я тебя помню, ты Вика. - Я даже ткнула ее пальчиком в плечо, прям как в «Ну, погоди!», что уже на сто пять и пять процентов должно было засвидетельствовать мой здравый ум и твердую память. Однако, несмотря ни на какую логику, память Вики и ее же ум были в совершенно рабочем состоянии. Может, это я ошиблась?

- Так, ты мне скажи, у тебя платок есть?

Она округлила глаза. И спросила почему-то шепотом:

- А тебе зачем?

- Это не мне, это вон ему. - Я кивком указала ей на Скуластого.

- Для Степаши, да? Его опять били? Глупый, ну когда он уже поймет, что это бесполезно…

Вика улыбнулась с почти материнской нежностью и протянула руку за чем-то: за своим рюкзаком. Порывшись там почему-то с закрытыми глазами с полминуты, она таки извлекла на тускловатый свет каморки идеально белый крахмальный платочек, который не весть как попал туда. В общем, я уже семимильными шагами начала приходить к мысли, что она всего лишь немного перебрала какого-нибудь пива. Не крепче. Да уж, я-то уже заочно успела обвинить ее неизвестно в чем.

Итак, платок теперь был. Бесплатными приложениями к нему выступали моя покалеченная модель, упрямый гитарист Степа с разодранным боком, старая знакомая все еще навеселе, павший духом и все еще не известный мне блондин и ручное Чудо, которое все еще ошивалось у двери, видимо, пытаясь хоть как-то уяснить для себя его, Чуда, роль во всем происходящем.

Я поднялась на ноги и подошла к нему, тихо попросила:

- Стас, мне водка нужна.

Он только слабо улыбнулся мне. По-прежнему стоял засунув руки в узкие карманы джинсов, зачем-то сутулился и, казалось, даже не собирался убирать с лица падавшие на него волосы. Я почему-то совершенно неожиданно и как-то даже не к месту вспомнила, что он ведь не только Чудо, красивый мальчик, о котором таким, как я, разрешается только мечтать один раз в неделю с двух до трех ночи при отсутствии посторонних и с задернутыми шторами, чтоб на луну выть не захотелось. Он ведь какой никакой, а мужчина, н-ну, то есть, когда-нибудь он ведь все-таки станет совсем взрослым, да и сейчас… Хочет помочь мне и старательно делает серьезное лицо. Хотя серьезность он изображает совершенно естественную. Всамделишная грусть Чуда, которого положение и внешность обязывают быть веселым. Ан-нет, хмурится… О вкусах, как водится, не спорят. Но таким вот нежно-печальным он нравился мне еще больше.

- Не нужна, - говорит. - Честно. Это все так и должно быть, понимаешь, по-другому – и им уже не в кайф, день не удался. Не надо тебе с ними возиться, все равно никто не оценит.

Я кивнула головой в знак полного с ним согласия и примирения. А потом еще тише, но гораздо настойчивее отчеканила:

- Мне нужна водка.

На самом деле я упрямилась по инерции. Я уже поняла, что вся эта первая медпомощь – действительно лишняя морока. Потому что они герои и ничего не боятся. Боли тоже не боятся. А я все еще боюсь. Привычка…

Чудо снова печально так улыбается и уже громче спрашивает у кого-то за моей спиной:

- Олег, водка еще осталась?

Олег – это тот небритый блондин. Он поднимает голову и глядит на нас, не вполне понимая, наверное, что мы хотим от него. Такое чувство, что он под шумок уже успел уснуть, а мы его варварски разбудили. Кивком переспрашивает, чего нам, собственно, надобно.

- Водка. Олег, водка у тебя?

Тот, которого Стас назвал Олегом, начинает взглядом что-то усердно искать сначала слева от себя, там, где сидит Степаша, как назвала его Вика; не найдя там, поворачивает лохматую голову вправо и ищет с другой стороны. Потом протягивает руку куда-то и жестом фокусника возвращает ее назад уже с полупустой бутылкой.

- Ну, вот тебе и водка.

Стас делает шаг к Олегу и берет из его рук бутылку. Что мы собирались проделать с этой волшебной жидкостью в дальнейшем, Олега уже, видимо, не интересовало: он снова опустил голову на руки и зябко поежился в майке. Что ж, кажется, у каждого была своя причина быть сегодня грустным.

Тут наконец я заметила одну любопытную метаморфозу. Не знаю, наверное, я слишком увлеклась перешептываниям со Стасом… Или это Вика передвигалась так бесшумно, что у меня не возникло даже смутного подозрения, что в комнате кто-то меняет свое месторасположение. Вика теперь сидела рядом со Степашей. На какое-то время я перестала обращать внимание на что-то другое, кроме них двоих. Она очень бережно, как будто это было что-то безумно драгоценное и стоящее какие-то баснословные суммы, пальчиками убрала волосы с его античной лепки шеи и ласково уткнулась в нее носом. Степаша вяло попытался прекратить это безобразие, тем же тоном, каким он просил меня отстать от него, он попытался отделаться от Вики:

- Ну, что ты делаешь… Не надо…

Даже увернуться попытался. Но она не обращала на это никакого внимания. Она притянула его за шею ближе к себе и поцеловала в волосы. Приобняла за плечи, так нежно, своими тонкими руками, погладила по голове, еще раз мягко поцеловала его волосы. Она шептала ему что-то о его бессовестной глупости и упорном нежелании хоть раз послушать ее. Обещала, что все равно никогда и ни за что его не оставит, потому что он такой хороший и потому что она очень-очень нужна ему, пусть он и упорно делает вид, что это совсем не так. И мне виделось это тихое ласковое чудо: странная девочка приручала еще более странного человека с бездонно-пустыми глазами, раненого, злого, болезненно одинокого. Человека, который больше всего на свете боялся показаться слабым. И больше всего на свете хотел, чтобы его приручили.

Нежность, оказывается, что-то вполне осязаемое, реальное, поддающееся всем известным законам, пригодным для нашей планеты: физическим, химическим – каким угодно. Это не абстрактное понятие, появившееся из чьего-то безумного желания сделать свой мир уютнее. Нет. Это… Это – тепло: тепло рук, тепло кожи, тепло дыхания, тепло прокуренного воздуха вокруг, наброшенного на плечи свитера не твоего размера, тепло крепкого кофе или подогретого коньяка. Это – звук: звук голоса, шепота, звук музыки, звук ударов сердца, которое бьется совсем рядом с твоим сердцем, звук шагов где-то не здесь, звук далеких разговоров, и телефонных гудков, и моторов машин… Это – запах: сигарет, волос, восточных пряностей, запах кожи. И вкус губ, и вишен, и последнего глотка кофе. Оптика: улыбки, глаза, сигарета в пальцах тает с каждой затяжкой. И что-то еще остается, какая-то тайна на дне этих глаз, у цвета которых нет названия, или на кончиках пальцев, на запястьях, на шее. И ради этого можно совершить тысячи маленьких безумств. Или одно большое безумство. И разгадав эту тайну, назвать ее именем цвет глаз, у которого нет названия. Все это проходит под кожей за сотые доли секунды, вспышками проводов передается в кровь и заражает тебя целиком. Навсегда. Заражает опасным вирусом нежности, вечной тайны неразгаданного цвета глаз.

Меня переполняла странная тишина. Я взяла из Стасиных рук водку и поставила ее на пол.

- Что мы теперь будем делать?

Стас пожал плечами.

- Яна, наверное, будем ждать.

- А потом?

- А потом он и решит.

- Ясно.

Я подошла к дивану, на котором лежал Паша, снова села рядом с ним и заглянула ему в глаза. Глаза были спокойными, чистыми, темными. Хотелось сказать: теплыми, но я не знаю, бывают ли глаза теплыми. И как определить, теплые они или холодные. Я улыбнулась ему и провела рукой по его щеке.

- Ну, ты как?

- Все еще жив и почти бодр.

- Водки хочешь?

Он улыбнулся.

- Да нет, уже не хочу.

Я посмотрела на Викин крахмальный платок, который все еще держала в руках. Вся моя суета по поводу этих царапин, мои детские обиды и попытки во что бы то ни стало применить скудные познания по оказанию неотложной помощи – все это стало казаться жутко глупым. Я сползла на пол и закрыла ненадолго глаза. Прислушалась к непривычной тишине внутри и решила, что она мне все-таки нравится. Потом открыла глаза и кивком предложила Стасу присоединиться ко мне на полу, потому что в ногах, дескать, правды нету и отродясь не было. Стас мое щедрое предложение принял и уселся рядом. Видимо, по привычке, притянул ноги в красивенных ботинках к подбородку и посмотрел на меня.

- Ты уже не рада, наверное, что мы тебя сюда притащили.

- Рада. - Я улыбнулась ему.

Мне сейчас не очень-то хотелось придумывать какие-то распространенные предложения, включающие в себя все известные филологии части речи. Поэтому я с чистой совестью решила доверить ему привилегию развлекать пусть и не очень прекрасную, но все-таки в каком-то смысле даму.

- Хорошо. - Он тоже улыбнулся.

Вытащил откуда-то сигареты, предложил мне, но я покачала головой.

- К сожалению, я не курю.

- К сожалению? – брови удивленно поползли вверх.

Я проделала со своим лицом то же самое.

- Ага, к сожалению.

Он как-то легко и просто рассмеялся, закурил. Затем выдохнул дым в сторону и взял сигарету в тонкие – ювелирной работы – пальцы.

- А я, к сожалению, курю.

- Тебе это идет, так что кури на здоровье.

Он снова удивленно посмотрел на меня. Да что там, я бы и сама на себя глаза вытаращила, если бы только могла: это ж надо, как меня понесло, аж самой страшно. И с чего бы мне так наглеть? А, знаю, просто он улыбается… так… Сам виноват.

- Не думай, я не подлизываюсь. Просто настроение такое, - ну да, и это тоже. В какой-то степени…

И вдруг – ни с того ни с сего – мне пришло в голову, что это, собственно, и все. Точка, большая и жирная. Финита ля комедия и так далее на всех остальных языках мира. Ну, то есть он еще, конечно, может, и поулыбается, и я еще могу спороть какую-нибудь глупость. И есть еще один шанс из тысячи (если только ни еще меньше), что когда-нибудь я увижу его еще раз. Чем только черти не шутят… Но ничего кроме. Потому что он это он. Просто слишком. Он мне не по зубам; вместе с тем невыносимое, щемящее ощущение, что сейчас мне не важно, почему это все так и кого нужно срочно обвинить. Ну, получилось так, в звездах что-то не сложилось. Или все дело в моей форме носа… У жизни, конечно, на мой счет всегда имелись личные планы, которые она со мной никогда не согласовывала. Он мне действительно нужен. А это верный признак того, что ничего у меня не получится. От этого становилось грустно, но как-то по-особенному: не хотелось рыдать, биться головой о стену, швыряться пустыми бутылками от пива и раздавать пощечины направо и налево. Это была тихая-тихая грусть, шепотом. Все то, что Вика говорила Степаше. Только наоборот. И именно за эту невозможность, несбыточность, нереальность я любила его. Да, мы просто сидели на полу, трепались ни о чем, шутили или пытались шутить, пили Holsten из одной бутылки, он выпускал дым мимо меня, а я по привычке страшно жалела, что не курю… И тогда, да, тогда я любила его, почти незнакомого человека. Любила за то, что не могу его обнять, за то, что мне нельзя сказать ему, как мне этого хочется, за то, что я никогда не смогу по-настоящему разделить с ним свою нежность. Господи, как же я его любила…

А потом где-то далеко-далеко открылась дверь, но двое непрошеных гостей появились почему-то прямо перед нами, хотя по логике вещей появиться они должны были где-то совершенно в другом месте. Они принесли с собой холодный воздух и холодные взгляды. Им самим было холодно. Но здесь некому было их греть.

- Эй, ребята, вы б на «ЗКМ» сходили, что ли. А то зря тут только штаны просиживаете. Нам с ранеными поговорить надо.

- С этого бы и начинал, - пробубнил недовольный Стас.

Это пришел Ян. Пришел с Кристиной. А Кристина пришла с каким-то здоровым полосатым котом. Она держала его на руках так, как будто не собиралась его отпускать ближайшие лет двести. Ян смотрел на Вику в темном уголке, Кристина смотрела на Стаса рядом со мной. Девочка в тяжелых ботинках смотрела на это Чудо стеклянными глазами и сильнее прижимала к себе своего кота. А Ян закрыл лицо волосами и уже из-под волос предложил нам познакомиться с творчеством какой-то очередной группы, вернее очень вежливо попросил нас свалить быстро с его глаз. Предполагалось, что свалить должны были мы со Стасом, Кристина, Олег и Вика. Еще двое, во-первых, уйти не могли, во-вторых, именно с ними намечался разговор у Яна. Честно говоря, я не знала, радоваться мне такому повороту событий или наоборот, тихо скулить от досады. Стас поднялся, протянул мне руку, чтобы помочь встать, за это сразу же был вознагражден тяжелым Кристининым взглядом. Вика последний раз поцеловала Степашины волосы и аккуратно прислонила его к стене, потом поднялась на ноги и подошла к нам. Ян не сводил с нее глаз, но она этого, казалось, даже не замечала. Она только устало улыбнулась мне и почесала за ухом у Кристининого котяры. Сама счастливая хозяйка наконец решилась отпустить животинку на волю: позволила ему спрыгнуть вниз и затравленно оглядеться. Потом подошел и Олег, окинул взглядом всю нашу компанию и первым стал пробиваться к двери.

- Стас, у вас есть час времени. Потом подваливайте сюда, - Ян давал последние наставления Чуду.

Чудо только кивало. Может, мне это просто показалось, но Стас дорого бы дал за возможность остаться в этой каморке. Однако у нашего главаря на этот счет были другие планы. Поэтому Чудо должно было идти с нами. Пока все собирались с духом, я умудрилась как-то пробраться к Паше и подбодрить его по мере своих весьма скромных возможностей и способностей вместе взятых: я сегодня и так обращала на него внимания по минимуму. Мне совсем не хотелось его оставлять. Но нам велели идти и слушать какую-то таинственную группу со странным названием «ЗКМ». А я почему-то совершенно не хотела ни с кем спорить, во всяком случае сейчас. Вот мы и пошли.

* * *

Лохматый светловолосый парень неопределенного возраста нервно требовал то подстроить его микрофон, то добавить гитары, то убрать бас. Он недовольно цокал на басиста и называл своего гитариста богом. Он играл, улыбался и пел. Красиво пел о чем-то красивом. Песни о солнце и о том, что нам будет сниться лето, о тоске и о севере. И еще о том, как сходят с ума. И я почему-то верила, что он-то знает все о том, как сходят с ума. Я вообще верила каждому его слову, жесту, движению угловатой фигуры. Они играли свою волшебную музыку, и в ней, как в зеркале, отражались чьи-то больные дни, чьи-то странные ночи, чьи-то несбывшиеся мечты. Так обычно. Но как будто впервые. Пальцы любят струны. Нельзя, чтобы все в себе. Поэтому играть. Красивую, чистую, честную, пронзительно честную. Играть так, как играл бы в последний раз. Или как будто никогда не играл раньше. Ему просто хотелось, чтобы его услышали. И поняли. Хотя бы кто-нибудь. Я смотрела на него не отрываясь и слышала в его голосе именно то, что хотела услышать. И видела то, что так нужно было мне. Эти его улыбки кому-то в толпе… Он ерошил свои недлинные волосы, он садился на усилитель, он играл сам или только пел, пил пиво из горла и поил им басиста, он что-то еще говорил. Я помню: он сказал, что здесь должно быть солнечно. А в конце прочитал коротенькое четверостишие и снова спел, как, бывает, хочется спрятать под одеяло свою тень и сойти с ума.

А потом они ушли. А я осталась стоять там, в зале, в толпе людей. И все-таки совсем одна. Хотелось догнать этого человека, попросить его спеть еще что-нибудь. Но я не знала, как правильно нужно говорить об этом. Поэтому я никуда не пошла. Стас сказал мне еще в самом начале сета, что «ЗКМ» - это не просто набор букв, а сокращение от географического названия места в Антарктиде. Земля Королевы Мод… Что тут еще сказать. Я просто запомнила это и продолжала смотреть на сцену, где уже появилась еще одна группа дебютантов с каким-то дурацким названием, которое сразу же вылетело у меня из головы. А потом нам уже нужно было уходить.

Кстати, у этой последней группы был бесподобный барабанщик…

Олег со Стасом пару раз отлучались куда-то, потом возвращались немного веселее, чем были. К тому моменту, когда нам уже нужно было идти, им обоим стало совсем весело и хорошо. Олег стал клеиться к Кристине – вот кому бы точно не помешало выпить чего-нибудь покрепче. Чудо в крайне нетрезвом виде стало выглядеть в высшей степени соблазнительно. Я мысленно завидовала тому человеку, к которому начнет клеиться он. Вика уже давно успела прийти в себя. Она только улыбалась уголками губ и прятала в глазах что-то большее, чем то, о чем я могла догадаться.

Та группа, которая появилась сразу после «Земли Королевы Мод», видимо, была последней. Мы послушали пару их песен с драйвовыми запилами и неоригинальной тематикой текстов. Не скажу, что они моментально повергли меня в суеверный трепет и заставили обожать до потери пульса. Но, с другой стороны, я уже знала, что бывает и хуже. Видимо в зале были и еще такие же умники, которые знали. Так что принимали мальчиков более, чем восторженно. Что-то мне подсказывало, что личность ударника с внешностью средневекового ангела сыграла в общем успехе группы далеко не последнюю роль. Но досматривать сие, без сомнения, историческое выступление, о котором, стань эта группа популярной, можно было бы внукам у камелька рассказывать, мы не остались: Стас сладко промурлыкал (читай: проорал) мне на ухо, что нам уже можно валить.

Валили мы по заметно потемневшему коридору. Вика шла впереди, я – за ней, потом – Олег и Кристина, торжественное шествие замыкало Чудо.

- Бли-и-и-ин…

Что-то медленно сползло по стенке и шмякнулось на пол. Слаженный топот ног о бетонный пол прекратился, как по команде, и мы обернулись. Чудо… Ну, кому ж еще в голову могла прийти гениальная мысль, что человеку должно становиться плохо именно тогда, когда все уже решили мирно отдохнуть от этих сыплющих со всех сторон больных. Которые притом совершенно не желают принимать никакой посторонней помощи.

Стас скорчился на полу, но, в отличие от Паши и Скуластого, не мог дождаться, когда ж мы уже начнем суетиться вокруг него и проявлять всяческую заботу и внимание, законно причитающиеся ему в данной ситуации. Другими словами, он жалостливо вскинул на нас свои невозможные глаза и попытался передать SOS именно таким странным образом.

Кристина колебалась ровно четыре секунды. Потом послала подальше гордость и первой подскочила к Стасу.

- Что случилось?

Кажется, девушка не на шутку перепугалась. От этого мне стало совсем смешно: было очевидно, что Стас просто не рассчитал свой лимит алкогольных напитков на сегодняшний вечер и за время совместных с Олегом вылазок успел энное количество раз его превысить. Теперь он, конечно, ждал, что последствия сего необдуманного поступка мы будем расхлебывать коллективными усилиями. Видимо, я должна была его огорчить.

После очередной неудачной попытки Кристины привести мальчика в адекватное состояние терпение Олега подошло к нулю: он начал совершенно по-идиотски хихикать.

- Стася, мать твою, я ж тебе говорил ни с чем это винище не мешать. Экспериментатор хренов… Бармена из тебя точно не получится: еще траванешь кого-нибудь.

Кристина зло сверкнула глазами на обидчика ее сокровища, которое по своей же легкомысленности оказалось теперь в ее неограниченной власти. Мне не хотелось мешать ее триумфу, поэтому мне и еще двоим товарищам нужно было срочным порядком ретироваться с места событий.

- Кристина, отведи его в туалет. Ну, конечно, если ты не против…

Олег заржал с утроенным энтузиазмом.

- Не против? Да она…

Утроенный энтузиазм был задушен на корню точечным ударом в брюшную полость. Может, Вика не такая безобидная, как я сразу решила?

Олег сник, а Кристина полными благодарности глазами посмотрела на нас с Викой. Потом протянула руку Стасу и попыталась его поднять. На что Стас отреагировал немного не так, как мы все этого ожидали: он спрятал обе своих руки за спину и зло уставился на свою гипотетическую спасительницу.

- Отойди от меня, - это предназначалось ей. – Я никуда с ней не пойду, - это уже нам троим.

Черт, кажется, он действительно боялся ее. Или просто так не любил? Я в два шага сократила расстояние между нами до минимума и грозно нависла над ним.

- Так, все, ты сейчас поднимаешься и идешь в туалет. С Кристиной. Потому что больше никто тебя туда вести не собирается.

- Значит, я туда один пойду.

- Ладно, - мне приходилось сдавать позиции, - мы втроем пойдем. Согласен?

Стас обреченно кивнул, не отрывая глаз от своих ботинок.

-Ну, тогда вставай, давай.

Я протянула ему руку и, немного не рассчитав силы, потянула его вверх. Почему-то я привыкла, что народ обычно сопротивляется такому вот насильственному отрыванию его, народа, от земли-матушки. Но Стас, вопреки всем законам моего здравого смысла, упираться не стал. Итог его покорности оказался плачевным: я отлетела к противоположной стене и больно ударилась об нее лопатками, Чудо налетело на меня, стукнулось носом в мое плечо и еще раз всем своим небольшим весом припечатало мои больные лопатки и заодно всю меня целиком назад к стене. Тут пришла уже моя очередь сползать на пол и уже там зализывать раны. Чудо, конечно, сразу стало бормотать невнятные извинения, тоже село на полу рядом со мной и стало гладить почему-то мои джинсы в районе колена. Видимо, оно так выражало свою вселенскую скорбь по поводу моей ушибленной спины. Вот только причем здесь колено?

А я сама в это время на повторе просматривала интересную любительскую запись: его глаза на уровне моих, близко-близко, и дышит мне прямо в шею, и запах вина какого-то дешевого вместе с той же цены сигаретами, только почему-то очень теплый и уютный. И мне снова захотелось обуться в «камелоты» и стать такой смелой, сильной и очень беззащитной. Но на самом-то деле я знала, что я слабая и трусливая, зато в состоянии дать отпор кому угодно. Вот поэтому и в состоянии, что трусливая. Ладно, все это мы уже проходили и выводы соответствующие уже вроде как сделали. И ведь не в первый раз. Только все равно ноет что-то в груди и не хочет, до истерики не хочет отпускать последнюю в этом году глупую мечту.

- Да уж, целым отсюда никто не уйдет, это точно.

Вика, видимо, вспомнила сюжеты пары-тройки второсортных голливудских ужастиков и теперь применяла безусловно полезный опыт их просмотра на практике. Я подняла голову и улыбнулась ей.

- Ну что, жива?

Тут и я уже не смогла сдержать смеха. Недотепы одни собрались. Если нас пока по чистой случайности не покалечили чужие злые дяди, то это еще ничего не значит: мы сами себе все что надо и разобьем, и сломаем, и поцарапаем.

- Эй, жертва алкогольного отравления, ты-то чего заливаешься?

На Стаса без улыбки и смотреть было нельзя: он не то хрюкал, не то хихикал, но при этом то и дело корчился и хватался за живот, пытаясь, видимо, перебороть свои естественные человеческие потребности.

- Тебе уже что, хорошо стало?

- Не-ет, мне плохо, мне даже больше, чем просто плохо… Мне очень плохо.

Теперь смеялись уже все дружно и хором. Даже Кристина. Но комедия явно затягивалась: не валяться же нам на полу до того чудного момента, когда это злосчастное заведение масс культа совершенно и бесповоротно закроют. Поэтому я решительно поднялась на ноги, за мной следом и, что самое интересное, без чьей-либо посторонней помощи, поднялся и виновник всего этого бедлама.

- Ну, что, крошки, за мной.

Я сделала два шага, а потом за мою ладонь уцепились чьи-то пальцы, уверенно сжали ее и зачем-то погладили по запястью. Я вздрогнула, но руку вырывать не стала. Чудо как никак считалось больным и жаждущим всеобщего внимания, и нет у меня такого морального права: лишать его этого внимания. Буду внимательной и доброй, отведу к туалету и приведу назад, мне не жалко. Остальное уже его проблемы.

Я обернулась и кивнула Кристине:

- Ну, идем, спящая красавица, я с ним не справлюсь в одиночку.

Потом уже на ходу попросила Вику передать Яну, что мы вернемся через минут пятнадцать и что поисковую экспедицию за нами снаряжать все-таки не стоит. Нет, вру, последнего я, конечно, вслух не сказала. Зато представила в своем воображении в довольно ярких и насыщенных красках. Отогнала навязчивое видение экспедиции с Яном во главе, и тут оказалось, что туалет – вот он уже. То есть пришли. Совсем. Весь длинный путь до этого сакрального помещения Стас не выпускал моей руки и плелся сзади, справа шла хмурая Кристина. Видимо, она никогда не слышала расхожей, но очень мудрой, на самом деле, фразы: «Спасение утопающего – дело рук самого утопающего». Вообще-то, я и сама не сильна в плавании, разве что стилем а ля лягушка. Но все равно, так дело не пойдет. Ей нужно учиться держать себя в руках, хотя бы при Стасе, а то как-то уж совсем неприлично получается…

Я остановилась перед дверью и на всякий случай указала на нее Стасу:

- Ну, все, приехали, конечная станция.

Это невозможное Чудо подняло на меня свои невозможные глаза, но я отрицательно покачала головой.

- Нет, хороший, я еще морально не готова к созерцанию столь интимных подробностей твоей телесной жизни. Так что придется самому.

Стас снисходительно улыбнулся, мол, фишку просек, не дурак, и поплелся в уборную помогать себе сам. Я обернулась к Кристине и обнаружила ее, сидящую на корточках на полу и взирающую на меня исподлобья.

- Ну, что, ты ни о чем не хочешь меня попросить?

Она вздрогнула, отбросила с лица длинную иссиня-черную челку и посмотрела на меня уже более внимательно. Но вопрос в ее глазах остался не озвученным. Ладно, нянька так нянька, это тоже иногда бывает приятно. Хотя сейчас был не совсем тот случай.

- Ну, вот, например, один из возможных вариантов: можешь просто ненавязчиво мне намекнуть, что я могла бы быстренько свалить отседова и отправиться прямиком к нашей славной компании.

Кристина невесело оскалилась.

- А что толку? Он вылетит оттуда, как ошпаренный, и сразу же удерет, я и глазом не успею моргнуть.

Страсти-то какие, подумать только! Я приземлилась на корточки у противоположной стены. Во-первых, так мне было проще с ней говорить, во-вторых, и в самых важных, сложно это все было воспринимать в положении стоя.

- Он что, боится тебя? Или я чего-то не понимаю?

Она пожала плечами.

- Наверное, и боится тоже… И вообще…

Попсовая история какая-то вытанцовывалась. «Я тебя люблю. – А я тебя – нет». И все, ничего не попишешь, опять-таки звезды или что там еще?

- Я бы могла тебе сказать, конечно: плюнь на него и найди себе еще кого-нибудь. Но не скажу.

- Да ты и сама…

Я только плечами пожала.

- В принципе, та же ситуация, Кристина. Так что на мой счет тебе волноваться нечего: я вообще никто.

- А… - Она махнула рукой. – Все его любят понемножку, потому что его нельзя не любить – завянет без общественного внимания. А он… Он Яна любит… Ну, в смысле… Скажем так, очень сильно уважает. И Ян с ним, как с маленьким, возится. Вот и все. Мне бы вроде как на правах сестры тоже должно что-то перепадать, но у Стаса свое мнение на этот счет. А я все бегаю за ним, как дура. Он меня посылает, а я ему помочь хочу. Вот и все.

И правда все. Скупо так, одним сложносочиненным предложением, которое состоит из нескольких простых. Вот и в жизни так получается, типичное языковедение: вроде бы сложно все так, у каждого свое что-то, а присмотришься получше – и все сразу оказывается обычным, немного банальным и уже хорошо знакомым. Только даже если знаешь, легче от этого почему-то еще никому и никогда не становилось.

- Слушай, что мне тебе сказать такого, чтобы тебе лучше стало?

- Не знаю. Скажи, что он отвратительно улыбается…

Кристина улыбнулась, а я сделала самое серьезное лицо, на какое только была способна, и полным уверенности голосом возвестила на весь коридор:

- Слушай, ну что ты в нем нашла?! Он ведь ужасно, просто отвратительно улыбается!

Потом смеялись еще несколько минут, смотрели друг на друга и снова начинали смеяться. А потом Кристина встала и ушла. Сказала, что я и сама его доведу до пункта назначения, а ей нет смысла снова убеждаться в том, что у него самая красивая улыбка на черт знает сколько километров вокруг. Ушла… Сильная девочка в тяжелых ботинках, которые мало кого могут навести на мысль, что у них такая безумно одинокая хозяйка.

Еще несколько минут я провела в совершенном одиночестве под аккомпанемент отголосков музыки из зала: наверное, это безобразие было слышно повсюду. Несколько минут пустоты, а дальше – Стас, заполнивший собой все пространство моих мыслей. Очень мило с его стороны. Вышел и сел на пол у противоположной стены. Дурацкая в общем-то привычка – сидеть на полу, но никто из моих новых знакомых не считал ее вредной. Ну что ж, тем лучше.

Перед тем как основательно обустроиться на новом месте, Стас осведомился:

- А где это маленькое чудовище?

- Одно маленькое чудовище я вижу перед собой. Тебя интересует кто-то еще?

- Уже нет, главное, что она пропала. Какая к черту разница куда! - Он поежился и стал доставать сигареты из кармана джинсов (интересно, как они там помещались?)

- Зря ты так, она к тебе очень хорошо относится. - Согласна, не самая точная формулировка, но не стоит его, пожалуй, пугать сицилианской защитой-нападением.

- Это ты зря… - Он наконец-то закурил и недовольно выпустил струйку дыма в сторону. – Ты ничего о ней еще не знаешь, а уже защищаешь. Из вредности что ли?

- Может, и из вредности, кто знает. А ты просвети меня, темную, авось пойму что-нибудь.

Стас только отмахнулся.

- Ерунда это.

Я пожала плечами:

- Тогда пошли обратно, чего зря сидеть.

- Нет, подожди, давай еще здесь немножко побудем, а то я пока не совсем… э-э, в форме.

- Ты в форму как минимум до завтрашнего утра приходить будешь. Но еще минут двадцать мы бы могли еще здесь перекантоваться…

- Это уже шантаж.

- Ну, что сделаешь – жизнь такая.

- Вот оно что… Зачем тебе это?

- Да так, обывательское любопытство. Знаешь ли, некоторым людям свойственно совать нос в чужие дела. К сожалению, я не уникальна.

Он только вздохнул.

- Ладно, спрашивай.

Я ненадолго задумалась, прокручивая в голове возможные стратегии.

- Когда ты с Яном познакомился?

- Давно, года два назад. Ничего сверхъестественного: пришел на сейшн со знакомым, у него был какой-то знакомый, у того – еще один… Ну, в общем, показали мне Яна, сказали, мол, вон дядя, который играет на басу. Мы стали с ним общаться, я ходил с ним на репетиции его группы. («Ну да, он в группе играет», - это был ответ на вопросительные знаки у меня в глазах, видимо.) И сейчас хожу. У нас как-то подобралась компания интересных нам обоим людей. Наверное, мы им тоже в какой-то степени интересны, а то чего бы они тогда подбирались.

- Логично, - вставила я.

Он скромно улыбнулась, решив, что это был комплимент. Ну, а что же это еще могло быть?

- Знаешь, так, ничего особенного, мы просто отрываемся на фестах и иногда встречаемся в промежутках между ними. А с Яном… Он мой друг. Хороший друг. У Яна всегда были девушки, разные, но в основном это длилось не больше месяца: слишком большие возможности, чтобы долго с одной задерживаться. Во всяком случае я это понимаю так. А потом, примерно полгода назад, он познакомился с Викой. Я думал, что все пойдет по обычному сценарию. А для Яна все вдруг оказалось очень серьезно… Не знаю, влюбился он или еще что-то, но он Вику на руках носил. А, знаешь, я-то видел, что они совершенно друг другу не подходят, тем более Вика просто хорошо проводила время – и ничего больше.

Я не могла не вступиться за бывшую параллелоклассницу, тем более что я к ней всегда хорошо относилась.

- С чего это ты взял, что они не подходят? Вика – классная девушка…

- Я не говорю, хорошая Вика девушка или плохая, не в этом дело. Понимаешь, бывает так, что люди просто не подходят друг другу и все. И для этого не надо никаких объяснений, это просто чувствуешь. Подсознанием, шестым чувством или как там это еще называется? Когда Вика только появилась в нашей компании, она сразу положила глаз на Степашу, но он вообще никого тогда к себе не подпускал. И она решила, что зря сидеть не стоит и нашла ему временную замену. Но глаз она потом клала на всех, кто шевелился в пределах досягаемости… Попробуй ее разбери… Ян психовать начинал, когда я ему говорил о ней, сказал, что я ему завидую, потому что у меня никого нет.

- Что, правда из-за этого? – Я не смогла сдержать улыбку.

Стас раздраженно прищурился на меня.

- Глупые вопросы я просто игнорирую. Короче, он как-то привел эту свою сумасшедшую сестренку, и она сразу же стал шататься за мной, как тень. А мы с ней… Просто это то же самое, что и у Яна с Викой. Я не для нее, а она, конечно, не для меня. Нет и никогда не было никакого «мы», есть «я» и «она», но Кристине на это глубоко наплевать.

- Ты бы хоть попробовал.

- Человек не суп, чтобы его пробовать. Я пытаюсь делать вид, что у меня есть интуиция и что я во всем доверяю исключительно ей. Проблема в том, что она не хочет ничего понимать.

Пользуясь тем, что Чудо смотрело куда-то в сторону, я глядела на него в упор. И запоминала.

- Не волнуйся, хороший, все она прекрасно понимает. Просто отпустить иногда бывает намного сложнее, чем это может показаться.

- Я знаю, что это такое, можешь мне не рассказывать, не трать зря свое красноречие. Мне ее, наверное, даже жалко… Ну, а я-то что должен делать?!

И он совершенно неожиданно улыбнулся. Беспомощно как-то…

- Перестать так улыбаться в ее присутствии. Глядишь, поможет…

Улыбаться он перестал. И промолчал. Ох, лучше бы уж он что-нибудь сказал.

Я злилась на себя и на него за компанию. Чтобы больше не ляпнуть ничего лишнего, быстро вскочила на ноги и кивнула ему.

- Ну, что, пошли, а то Ян все-таки опомнится и вышлет экспедицию.

- Какую экспедицию? – честно не понял он.

- Забудь. Пошли, давай.

Он поднялся и зачем-то снова пристроился аккурат за моей спиной.

- Хватит мне уже затылок сверлить. Ты что, угнаться за мной не можешь?

- Успокойся ты, могу, никаких проблем. Только какая разница, где я иду?

Я не стала ему отвечать: в принципе, разница существовала только для меня и объяснить ее я бы точно не смогла. А он все-таки поравнялся со мной и пошел слева. Мы ничего не говорила друг другу, просто шли. Не быстро и не медленно, так шли. Я вдруг поняла, что вспоминаю о море. Ну да, летом я была на Украине, сначала страшно не хотела туда ехать, меня буквально заставили. Это потом я уже поняла, что ехать стоило, потому что я безнадежно и бесповоротно влюбилась в море, в песок, в это странное новое настроение. Там много всего было, чего-то, конечно, не хватало. Но главное: там мне было хорошо. В любом случае, не зависимо ни от чего, просто перманентно хорошо. Я знаю, что с этим ощущением полного благополучия затягивать не стоит, я и не затягивала: всего-то каких-то две недели. Но я их, пожалуй, запомнила. Кто знает, может, для того, чтобы вспомнить именно сейчас? А о чем мне было еще думать? Я по сравнению с этим Чудом рядом со мной просто какое-то огромное несуразное существо с вульгарно-глупыми мыслями, которое само не знает, чего хочет. Думать о себе или о нем – я займусь этим позже. Зная себя, я могла со стопроцентной уверенностью сказать, что именно мыслительными процессами, доводящими до полной утраты интереса к любым проявлениям внешней жизни я и буду заниматься, начиная с завтрашнего утра и до… не знаю, до чего. А сейчас во что бы то ни стало, мыслить нужно было позитивно. А что может быть позитивнее мыслей о море? Море, море… Нет, не Юрий Антонов, просто шум прибоя откуда-то из чердаков памяти, и солнце, ласковое, но не жаркое… «Больше не осталось ничего, а лето пахнет солнцем».

И мы уже пришли.

На этот раз не стали задерживаться у двери, сразу вошли. Все, конечно, оглянулись, но как-то вяло. Народ почему-то ждал нас стоя, даже Паша уже не лежал, а сидел на диване, правда, немого запрокинув голову назад. Рядом с ним важно сидел Кристинин кот, который, видимо, почувствовал себя хозяином положения и теперь ожидал законных порций внимания со стороны всех присутствующих. Степа стоял, прислонившись к стене, рядом с ним ютилась Вика. Почти посредине комнаты стояли Ян и Кристина, рядом с ней нерешительно топтался Олег.

А потом все стало очень-очень просто. Мы стали прощаться. Паша подошел ко мне и, приобняв за плечи, полностью закрыл от меня Стаса. Степаша подошел пожать руку моей модели и улыбнулся мне. Я даже не удивилась, что он так красиво улыбается. Они все улыбались красиво, и Ян, и Олег, и… Ну да, он тоже. Но чтобы все было по-честному, я никому не скажу, у кого самая красивая улыбка на черт знает сколько километров вокруг. В общем, в одном мне точно повезло: все люди, с которыми мне довелось пообщаться, все они потрясающе улыбались. Какая никакая, но тоже удача.

А потом Паша открыл дверь и утянул меня за собой обратно в коридор. Уже совсем на пороге я зачем-то оглянулась через плечо и посмотрела на Стаса, но он стоял к двери спиной, немного сутулый, невысокий, такой нужный, вот прямо сейчас. Но он правильно сделал, что отвернулся. Молодец, хороший мальчик, с меня конфетка. Если еще увидимся. Обещаю.

Дверь закрылась. А мы пошли сначала по этому коридору, уже почти родному, потом по фойе, потом наконец вышли на улицу. Для зимней ночи было очень даже теплой, может, слишком тепло. А может, и не слишком: у нас с Пашей появилась отличная причина никуда не торопиться. И мы изо всех сил не торопились. Я сказала ему, что надо было бы Евглену найти и что все равно придется это делать, а то она обидится и я больше не узнаю ни одной городской сплетни. Паша на это только рассмеялся. Кажется, несмотря на не слишком-то удачный вечер, с настроением у него было все в порядке. Поэтому я все-таки решила спросить:

- Слушай, а из-за чего вы там подрались?

Он посмотрел на меня сверху вниз и пожал плечами.

- Вообще-то обычно люди дерутся не из-за чего, просто под настроение.

- Прям как в «Бойцовском клубе».

- Да уж, я – за Бреда Пита, а Степа, видимо, – за Нортона.

- Ага, а я, значит, Хелена Бонэм-Картер? И все-таки, из-за чего?

- Ну… - Паша сделал умное лицо.

Но я настойчиво заглядывала ему в глаза, пока он наконец не сдался.

- У Степы там какие-то свои дела были, вроде как разобраться решил за их солиста-мямлю, а я мимо шел и не дошел. Ну, пару слов сказал и сразу же получил за компанию. Вот и все, the end подвигов двух недоделанных Гераклов. Одним словом, гопы. Проза жизни такая. А как тебе наши новые знакомые?

Я уставилась под ноги и принялась изучать жутко интересный асфальт в крайне оригинальном освещении фонарей.

- Хорошие у тебя друзья, Паша. В общем… ну да… классные.

Паша снова приобнял меня за плечи и пальцами разлохматил и без его участия уже растрепанные волосы.

- Зато теперь вдохновения тебе как минимум на полсотни работ хватит. Нет, я не имею в виду, что у тебя без него ничего не получалось… Просто сейчас получится… ну, в таком интересном ракурсе.

Я удивленно подняла на него глаза:

- Ты о чем это?

- Да все о том же, подруга. О нежности.



Back  to Russian Heartagram main page