Автор Koler

Паутина


Let me be so dead & so gone

- Зайка, что?..
- Устал, - побелевшими губами, которые чуть замедленно растянулись в полуулыбку, - Утешь.

Город оказался хорош собою и чужд.
Полночь рассеивала и скашивала светлый поток иллюминации, на асфальте стыли чернильные лужи дождя. И было странно, что было людно, и сотни человеческих ног в поступательном движении мелькали… то и дело мелькали перед его глазами оттенка сереющей голубизны, насквозь просвеченной солнцем – того оттенка, который в ночи невозможен, потому затушеван и скрыт…
В гостинице предложили три номера на выбор. Окна одного выходили на Атлантический океан, но угнетала бескрайность. Вид из другого упирался в стены небоскребов, тощих, игольных, уходящих в небо… Он выбрал третий, откуда ночью можно было видеть огни стриптиз-баров, казино и реклам…
Впрочем, это он напридумывал. Ему перечислили ни о чем не говорящие цифры, и оставалось только ткнуть пальцем наугад. Ведь неважно – что, какое обозрение откроется за вечно опущенными шторами, его давней маркой. Во тьме лучше спится. А больше не надо ничего.
Он шел и ему казалось, что он смотрит на людей снизу – черные столбы в брючинах, ажурные сапожки прохаживались по его сознанию, не оставляя видимых следов, суетно, молчаливо.
Кто-то бросал ничего не значащие взгляды. Улыбался. Он улыбался в ответ, одними губами, поддерживая грустную, гнусную, глянцевую игру лиц.
Он готов был поклясться. Что над свинцовой поверхностью воды летали чайки, издавая призывы ему и укоряя его в чем-то… А потом их крик резал слух. В голове кричали чайки, роясь стаями, покачиваясь на волнах. И кричали «как души, которые так загублены…»
Что ж, минутные мысли. До первого глотка. До резкого щелчка фалангами пальцев, действующего безотказно.
Только стремительный поток туманностей, текущий в пропасть небытия, нахлынет и отхлынет, изредка прорезываемый отчаянным криком боли и недоумения.
А у него было всё. Даже старательно хранимые воспоминания. И бодрой походкой он шёл – вперед, улыбаясь встречным. Живой. Немного пьяный. И было приятно…
…Ощущать себя отдельной субстанцией. Наслаждаться игрой её тонких, вздрагивающих пальцев с такой чувствительной кожей, вечно краснеющей от ветра – пленять их губами, жарко, нежно… А в награду они сыграют прелюдию страсти, медленно спускаясь по его разгоряченному хребту… И снова – так захочется в ней раствориться… До последней капли. Избежать намеков разлуки, оторванности, пустоты… Избежать неверия, обреченности… Когда она с силой прижимала его к себе – а он долго ловил её взгляд – и жалко прощался влюбленными глазами перед тем, как уснуть.
Они всем пожертвовали друг для друга. Сперва – свободой. Затем – разбитыми вдребезги сердцами…
Он ловил всякий удобный случай, небрежным, неспешным появлялся в дверном проёме, бледными пальцами держась за косяк. И всегда что-то мешало броситься навстречу, в её объятия. Она медленно подходила, растягивая радость. И крик. Настороженная полувопросительная улыбка. Обрывки былых фраз. Что-то ещё.
…Её часы одиночества в пустой комнате, в комнате с друзьями, везде – стирающие в порошок простые человеческие понятия. Никогда не говорила о них, только: «Человек по природе своей одинок. Но я слишком сильно скучаю по тебе».
И взглядом он был распят на стене, исцелованный, обласканный разноголосым хором – так часто цепкие руки резко наклоняли голову – и пылающий шепот бросался в лицо, и сыпались поцелуи… Она стирала с него взглядом всё чужое, разглаживая померкшие черты. И вдруг он начинал смеяться, отрываясь от стены. А она, готовая, казалось, взорваться – вдруг носом, смущенно, утыкалась в тепло его подрагивающей ключицы.
… Подари мне минуты, Вилле… Подари мне часы, каждый день. Что толку бросать их в разгоряченную и увлекающуюся толпу?
Подари мне каждую секунду твоего прерывающегося дыхания, дрожащего на конце… Подари мне твой смех, всю сумасбродность брошенных слов, каждое озарение улыбкой, всякую ноту раздражения…
Я не хочу ни с кем тебя делить.
Я не видела – как ты взрослел. Как куда-то делся мальчик, срывающий с меня нижнее белье, непременно бодаясь курчавой макушкой, беснующий чертенок, всё поднимающий на смех… Где, в какой стране умирал этот мальчик, тая в глазах веру в печаль?..
Ты возвращался ко мне всё более бледным, до дна выпитым всеобщим обожанием, пьяным и уставшим… уставшим, уставшим…
И ты, если не спал, мог только неподвижно лежать, вращающимися глазными яблоками сверля потолок, нехотя оживая на мои вопросы – и мне казалось, что и я, и я убиваю тебя…
Я не могла нам помочь. Как прежде получался спор, только рождающий не истину – а приступы обоюдной боли. От боли и обиды темнело в глазах.
Тогда ты, пытаясь всё обратить в фарс, игру, выпячивал губы – и долго, сперва обиженно глядел на меня. А потом взгляд становился просто задумчивым…

- Сюзи… - За этим именем последовал громкий шлепок по его голой спине. Он вздрогнул и проснулся. Взъерошенная девушка с иссиня черными волосами, с первого взгляда незнакомая, сидела на смятых простынях и хмурилась:
- Мы же учили с тобой… Меня зовут Велена.

Он в полночь возник в дверном проёме.
- Что-то случилось?
Он открыл было рот, но тут же тяжело закашлялся.
- Нет-нет, ничего не говори, - вздохнула Сюзанна, пропуская его в квартиру. Длинный, тощий силуэт немного походил, натыкаясь в темноте на углы незнакомой мебели, останавливаясь у окна.
- Я просто так. Оглох в самолете. Температурил… Надоело лежать одному, - говорил он, вспоминая, как торопливо одевался, оставляя в постели длинноволосую спящую подругу, как путался, застегивая пуговицы куртки, убегая в ночь, гонимый абсурдом, привычной, но обострившейся тягой. Сюзанна читала по глазам. Без труда. И он их не прятал. - Когда жар достал меня, я вдруг понял, как я хочу к тебе… И что мне ничего не стоит придти к тебе…
Было слышно, как тикают часы – а она всё молчала, оставаясь в сокровенной тени тяжелых гардин и едва дыша.
- Скоро опять уезжать. Не знаю, не помню – куда…
- Да.
- Но не в Америку, увы… А так бы хотелось… Маленькие клубы, где большинству – плевать на тебя… Сплоченность нашей группы.. один организм… Финский язык, переглядывание: зададим им жару!.. И медленно просыпается расположение.. И вот уже тянутся руки… И вот уже – они поют за тебя…
- Да. Покоряй мир, мой глупый, глупый мальчик…
- Сюзанна?… Суета сует?.. – Он с трудом сглотнул.
- Ты покорил мир одним тем, что ты есть… «Тем и люб, что небесен».
- Ну, брось. Я обычный парень. Помнишь…
- Нет, не надо… Хочешь напомнить, как иной раз тебя выворачивало наизнанку или ты – храпел во сне?..
- Хм, да, и ещё… как я не смог тогда, под Новый год….
Она вспомнила, как он вдруг бессильно обмяк на ней и долго, судорожно смеялся, почти до слёз – удивленных и немного испуганных, пряча лицо в копне её волос, где-то рядом с ухом, и каждый протяжный, шипящий всхлип тихо полосовал барабанные перепонки… И – как она продолжала лежать, не находя слов и не двигаясь, каждым своим вздохом поднимая его вес, выдохом – опуская…
- Дурачок, ты совсем не о том. Стоишь тут и смотришь такими глазами!
- А что не так?
- Взгляд у тебя, как минимум – нездешний…
- Я ещё и оглох, - улыбнулся он. Отчуждение – не назрев, вдруг громко лопнуло.
- Ложись… Пожалуйста – ложись, отдохни, - быстро проговорила Сюзанна, отворачиваясь к окну…

- Помнишь, ты только однажды вышла из себя… Я накурился травки… Я пришел обкуренный.
- Ха-ха, очень смешно.
- Сюзанна, ты помнишь?...
- Улыбочка! Ты так улыбался! Я испугалась… Безумие! Но оно удается тебе и без травки…
- Я ничего не помню о том вечере… Знаешь – иногда словно опрокидываешься – и действуешь как во сне…
- Ты приглашал меня танцевать.
- Я? Не может быть.
- Может. Ты скакал на одной ноге… Прямо перед глазами… Мельтешил. А я не знала – то ли плакать мне – то ли смеяться!
- Смеяться!
- А потом ты упал…
- Я?
- Ты. Упал – и твоё настроение резко переменилось.
- Неужели ругался?
- Ты смотрел на меня…снизу…какую-то секунду – как на врага!
- Сомневаюсь, милая. Я не мог так на тебя смотреть.
- Представь себе! И после распахнул настежь окно… Комнату тут же наполнил свет фар…Лучи заскользили по стенам…по нам… по рекам твоих слёз на щеках… И ты кричал прохожим: «Я хочу конфет!»
- Я всё перепутал…
- А я испугалась… Ты спорил дико, беспомощно… Ты так надрывался! Потоком английского мата, которому научился… А я – нет… Я не понимала тебя. И я испугалась.
- А дальше?
- Я пыталась тебя успокоить.
- Ох, ты трясла меня, я помню!
- Я всю душу из тебя вытрясла… Мой вихрастый болван, мой хулиган, мой болтунишка…

Когда едешь порой в темную ночь на такси… Есть только старый водитель, счетчик – и мысли. И кругом мелькают улицы, лица. Женские и мужские фигуры. Дома.
Это могло быть вчера. Могло быть месяц назад. Или годы. Неизменно одно: ничего нет. Легко забывается направление пути. И откуда ты – тоже помнишь с трудом… Поистине ценны лишь крупицы. Что-то из детства. Юношеская печаль. Лица родных и друзей… Ну и первый рамповый отблеск.
С трудом это можно назвать грустью. Прописные истины – и только. Но всегда бывает немного страшно, когда машина тормозит.

- Сюзи… - Он не знал, с какой стороны подступиться к ней, ощущая возведенную ею стену из слёз. Наконец он бессильно опустился у её ног и отчаянно обхватил ноги, прижавшись к ним телом, лицом…
И проходили мгновения, пока она плакала, уставившись в окно, а он – обнимал молча.
…Сюзанна осторожно опустилась рядом, гладя его, уснувшего по голове – всматриваясь в тёмные веки, целуя, дожидаясь, пока он откроет…
- Мне нужно свозить тебя в больницу, зайка.
Он устало кивнул, снова подставляя лоб, – но её губы уже искали сразу за кромкой шелка волос височные впадины.

Back  to Russian Heartagram main page