Автор Koler

Умиление

…Сын или Бог, я – твой…

For BW


I

Она стояла, облокотившись о плетенную из ивовых веток изгородь и отслеживала сонное падение солнца. Запахи горных трав туманили небосвод – одуряющий аромат магнезий, благоухание кровавых маков, дыхание мелких ромашек, разбросанных по подножию частых холмов звездами, усредненными для земли… Вечер стыл. Природа дрожала в вечернем трепете, и Мари была похожа на образ девы Марии в умилении, когда чуть склоняла голову, опуская взгляд вниз. «Чему – умиляться?» – спрашивали не раз. Травинка колыхнулась под порывами ветра и на мгновение закат выжег её суть розово-алым. Потом затушевал в тень.
Она почувствовала, как он подошел сзади – обнял за талию, приникая – и уютно устроился теплой щекой на её плече… Не было ничего проще - как дополнение ко всему – легкий запах его мягких волос и сумбур замедленного дыхания, скользящего – неспешно – по шее…
Пульс заметался. И куда-то всё исчезло. Бледно-зелёные поля, кривые деревья, мутная небесная лазурь – слились в неясное пятно, вместе с настойчивым голосом разума, чьи очертание не моглось и не желалось различать. И не было ничего проще…
Наконец Мари удалось полуобернуться, косо выхватывая беззащитность блаженно сомкнутых век существа, прекраснее которого ей не доводилось видеть в этом мире. Не ангел – те опускают взор долу в спокойном смирении. Юный Дионис, сраженный любовью.
- Эй! – хотелось жестко, а получилось – ласково. - Чего это ты прилепился? – Он зажмурился, выслушивая. - Безобразие! Я думала, потому и не сразу тебя заметила…
- Хорошо думала? – Он улыбнулся во весь рот, нехотя отстраняясь и вставая во весь рост. Нарисованный бледными красками севера худенький мальчик с локонами до плеч и глазами цвета бездны…
Она молчала, разменивая его веселье на грусть собственного неровно бьющегося сердца, слепо уставившись в линию горизонта.
- А я крест принес… - Он бережно проводил её потерявшийся взгляд до медного почерневшего предмета на земле, лениво поглаживая все его изгибы босыми пальцами ног, попутно улыбаясь. - Удалась рыбалка!
- Эрле, ты хочешь сказать, что в реке его нашел?
Он кивнул.
- Так это ведь старинный крест! – Мари присела, отпихивая его ногу – и принялась жадно осматривать реликвию. - Если его почистить… Песком натереть… Он засияет как новый! - Повесим в церковь, - деловито заключила она, чуть-чуть подумав.
Эрле брезгливо поморщился, чувствуя укол ревности.
- И сдался тебе этот крест!

II

В маленькой пустой церкви горели свечи. Только свечи освещали высокие своды стен, покрытые сценами из святого писания: золотые и лазурные тона… На потолке трепетали тени, а за полукруглыми окнами – ночь.
Прикоснувшись ко льду стекла лбом, Мари долго вглядывалась в языки пламени – и те благодарно отражались в её глазах, тихо стекая по изгибу ресниц… Они шептали, что течение жизни подобно плавному потоку, где каждый найдет цель, и что каждой ошибке – есть свет, и что так будет – тысячи лет, а то место, куда все стекаются – зовется царствием небесным у престола Господня…
Ровно в полночь высокая худая фигура в черной сутане возникала у алтаря, он опускался на колени – и стоял так несколько минут, едва шевеля губами. И она произносила с ним вместе каждое слово – и казалось, был ещё третий – старый тополь шумел шершавой листвой.
Эрле за несколько лет был удостоен сана священника. С тех пор, как он преобразился, стал посещать каждую службу и выучил молитвы из толстого канонника – отцы церкви переменили старые мнения и смогли найти в своих сердцах прощение – принимая его в лоно обители. Принимая навсегда: отпечаток божественного согрел его чело…
Мари осторожно вздохнула, затуманивая видимость на стекле…
…С детства она пела в церковном храме – в том, главном храме на горе – с золотыми куполами – с золотыми окладами икон – и алтарем, усыпанном драгоценными каменьями. В храме, символе роскоши – куда, помимо королевской семьи и придворных, пускали только певчих детей и служителей верхней ступени.
Её тонкий серебряный голосок – вместе с десятком других – окрашенных великолепной акустикой полупустого пространства – поднимался к потолку и там дрожал – до тех пор, пока новые ноты не перекрывали дрожь…
И вот однажды – день был сер и сыр – за Мари приплелся любопытный Эрле. Вихрастый. Неугомонный. И запел.
Послушав томный, нежной тональности, дисконт мальчика, затянувшего Ave Maria – падре Лоен взял его в хор. Лоена не смутили тогда лукавые искры в детских огромных глазах цвета бездны – и едва заметные ямочки от улыбки на бледном лице. В церкви, как известно, нельзя улыбаться. Умиляться…
Эрле - помнила Мари - был необыкновенно красив в белом одеянии в тот вечер –округлость щек и длинные вьющиеся локоны – делали его похожим на девочку – но неровная линяя губ, когда он пел… взгляд, словно нехотя – буравивший насквозь…И потом эта победоносная улыбка, не покидавшая его ни на минуту. Он пел, стоя сзади Мари – оба в столпе солнечной струи из верхнего оконца – пел и дёргал кончики её белокурых кос. Ей стало страшно – когда в очередной раз оттолкнув озорника – в ответ ей послышался громкий смешок. Потом ещё.
Лоен сверлил мальчишку взглядом, отрываясь от требника – а Эрле всё смеялся – и скоро его смех перекрыл звуки органа. Всё смолкло. Затихли даже сплетни высокопоставленной паствы – на минуту в оцепенении все слушали заливистый детский смех, находясь в его власти, смех, перерастающий в хохот – пока, наконец, падре не прокричал, топая ногой и тыча в Эрле пальцем: «Дьявол! Дьявол!»
Ухмыльнувшись, мальчишка в мгновение ока достиг выхода – и там сорвал с себя белое облачение.
Мари от испуга не могла вымолвить и слова, когда Лоен сверху поливал её криком и бранью, допытываясь, где отыскать отступника. Эрле хотели наказать порцией соленых прутьев, но – тот скрылся из дому на долгие месяцы и проживал их в лесу с волками. А Мари носила ему сухари и больше в храме не пела.
…Высокий силуэт с тающими чертами Эрле поднялся с колен и тихо, не спеша передвигаясь принялся двумя перстами гасить свечи – те после потухания испускали горестную дымную струю. Он остался в темноте с маленькой лампадой. Та оглаживала бликами бесстрастное лицо – священник медленно двигался к выходу, сопровождаемый взглядом Мари, который вскоре потерялся во мраке.
…В эту церковь она пришла, когда ей исполнилось двенадцать, и поселилась послушницей при монастыре. Работала на земле, занималась хозяйством, утром и ночью отдавала сорок поклонов Господу, мыла старый дощатый пол церквушки, лечила крестьян, что обращались в обитель за помощью... Так же, как и другие монахини. Деятельная жизнь от себя.
Каждое утро Мари доила буренок – а потом приходил повзрослевший язвительный Эрле, жуя тростинку полыни – и грубо выгонял коров на выпас. Но прежде были жаркие разговоры в ветхом сарае – сводившиеся к тому – и кончавшиеся тем – что она, Мари, посвящала свою жизнь церкви, а он, Эрле – ей, Мари.
…Удовлетворенно следя за белой струйкой, стремящейся в ведро, Мари вдруг застыла, отпуская розовые коровьи соски… Горячее дыхание в секунду обожгло шею – а потом по ней скользнуло что-то теплое, влажное…
- Дурочка, это ж мои губы! – хмыкнул знакомый мальчишеский голос.
- Эрле, нахал…
Мари обернулась в плен его улыбки. «В ней столько порока…» - говорил церковный люд. - Малиновые губы растянулись полумесяцем. Ровно на несколько секунд. Улыбка Эрле была мимолетной и мучительно прекрасной.
- Тебе понравилось? – прошептал он ей в ухо, не отстраняясь – и брови вопросительно - трогательно дрогнули.
- Как ты посмел?.. – продолжала шептать и она.
- Потому что тебе исполнилось шестнадцать, – вновь улыбнулся он.
- Наши разговоры – ты забыл их?..
Эрле продолжил прикасаться к ней дыханием и ртом.
- Ведь я почти монахиня!..
- Мари! – засмеялся он. – Монахиня – с такой нежной кожей! Ха-ха!
- За-мол-чи!
- С такой линией шеи! С такими руками, как у тебя! С такими губами, Мари!
Она поднялась и резко ударила его. Эрле игриво развалился в сене в позе побежденного – раздетый по пояс, бело-розовый от рассветных лучей – и они долго изучали друг друга. Будто впервые увидели. Он, который ни с кем не разговаривал, кроме неё, он, в которого священники плевались, осеняясь крестом. Она, почти незаметная, как тень, которая разрывалась… А потом тихо прозвучали слова:
- А я на скрижалях прочёл, что нам быть вместе.
Мари покачала головой. Она методично отряхнула передник и направилась к корове.
- Подожди!.. Ты можешь доказать мне это?..
Грустная улыбка.
- Доказывать? Это твоё слово.
- Моё. А твоё?
- Эрле, принимать, что есть.
- Прими же! Да не оскудеет рука дающего! – Он с силой дернул её за юбку, как только Мари оказалась рядом. Она свалилась прямо на него, уткнувшись лицом в горячий атлас груди с проступающими рёбрами, где каждое вздымало – отчаяние… Услышала, как совсем рядом забухало его сердце… Почти как набат – глухо… но неровно, нервно.
- Мари, – хрипло бросил юноша, вздохнув. В его груди зашумело. Она вслушивалась в него, забыв, забыв… Где-то в пустоте стыли и жили звуки дыхания. И не было ничего проще… Длинные пальцы плутали в её волосах, откинув платок. Он улыбался. Заворожено и чуть виновато. И совсем счастливо. Мари приподнялась – и поцеловала Эрле в спекшиеся губы. Сама не зная – зачем. Но она помнила, как он благодарно ей ответил. Задыхаясь, пылая и дрожа, словно осиновый лист. И как хотелось погасить этот трепет… Но трепет лишь передавался…
…Когда на заре он, худой и бледный, развязной походкой пришел и привел в загон коров, Мари возникла из тени и пробормотала, не переставая плакать:
- Эрле, я теперь, наверное, не буду монахиней…
Он, помолчав секунду, легким движением смахнул слёзы с её щёк – и, облизав пальцы, – крепко прижал к себе.
- Ты будешь монахиней моего сердца. А мои объятия – будут твой монастырь.
- Не богохульствуй… - попросила она. Он тихо рассмеялся.
И долго над ними звенели колокола, приглашая к вечерне, на которой – впервые – Мари не появилась.

III

Низким утробным голосом Эрле читал утренние молитвы, изредка окидывая взглядом свою паству. Одиноко стояла Мари. Их глаза никогда не встречались. Он отстранено от всего мирского произносил латынь, благословлял склоненные головы. Он перекрестил и её – Мари уже привычно следила за плавными движениями полупрозрачных рук…
В церкви красиво… Со всех сторон осияют бледные лики святых… Сложил на груди ладони юный ангел – и за спиной его белоснежные крылья. Мари часто думала – о том, что было бы в его взгляде – оживи он сейчас… Христос, если смотрит – смотрит твердо… Седые святые старцы смотрят строго, с укором… И чуден взгляд Богоматери, подаренный младенцу… И каждый взгляд Богоматери – принадлежит младенцу.
Ветерок ладана поднимался от позолоченных кадил – и, кроме священника по церкви ходили послушники с крестами в руках и с чашами красного вина. Люди макали в него просвиру – и пристрастно ели…
…“Хлеб мой насущный!” – разгоряченное лицо Эрлиха сливалось с её белой кожей. Он исступленно прижимался, как ребенок – разомлев от неги – к её груди – и посекундно делился истомой, поднимая до ней счастливо взволнованные, невинно-мутные глаза.
Будто отрешенно, Мари всматривалась в небо, провожая взглядом неровные клочья убегающих облаков и градировала ощущения блаженства от его резонирующего дыхания, от его сонного, порывистого движения рук и губ с привкусом полыни, когда он целовал её…
- Послушай, ангел… - Уже в сумерках, на ощупь, её пальцы находили тонкий шелк его спутанных волос. Эрле медленно просыпался.
- Да…
- Послушай, ангел… - Она улыбалась и играла с чудными завитками на самых кончиках, наматывая на палец непослушные кольца.
- Да?..
- Ангел!
И он снова на неё кидался…

- Ты не хочешь исповедоваться, дочь моя? – Мари очнулась от дум и огляделась: служба кончилась – и все поспешно выходили. Бледные длинные пальцы перебирали четки: круглый коралл и бирюза. Коралл – её единственное платье, бирюза – её глаза…
- Я не готова, отец мой…
- Надо следовать священным канонам, Мария, - строго и грустно вещал он. - Исповедь облегчает и очищает душу. Прежде чем говорить с Богом, надо покаяться перед ним.
- Я давно не говорила с Богом.
Эрле приподнял полуопущенные веки… Её обдал тающий пепел бездонного взгляда.
- Отчего же?
- Мне не хочется каяться.
- Каяться в грехах?
Она молчала. Он повернулся к ней худой черной спиной и тихо продолжил:
- Видишь крест? И изображение Христа на нем?
- Да… - Мари вместе со священником пытливо изучала знакомые с детства впалые щеки спасителя, страдальческий взгляд и кровь – каплями по всему телу: на лбу от терния, на ладонях и ступнях от гвоздей и струйка от кровоточащей подреберной раны.
- Видишь, Мария, его руки раскинуты. И где бы ты ни была – ты под рукой Христовой, левой ли, правой рукой… - Его голос сел окончательно, точно загробный – он доносился откуда-то сверху. Мари дрожала от голоса.
- Мне так хотелось найти немного смысла в мирской жизни… - прошептала она.
- Мирская жизнь не сулит прозрения.
- Быть может, она сулит… счастье?
Эрле хотел улыбнулся – вместо улыбки лицо исказила болезненная гримаса. Лоб пересекла вертикальная черта.
- Счастье есть красный плащ с подкладкой из лохмотьев: когда хочешь укутаться в него, разлетается по ветру – и остаешься закутанным в холодную ветошь, которая обещала так много тепла!..
Пока он говорил – Мари безвольно подняла руку к его лицу – и убрала змейку волос, утонувших в уголке рта, завивая на палец их мокрую податливость. Эрле замер не дыша.
- Счастье есть удовольствие без раскаяния… - потонули в безмолвии его последние слова.
- Отец мой…давайте молиться, - Мари сделала жалкий выпад в сторону отчаянья. То лениво отмахнулось – и нахлынуло.
- Преклони колени, девочка. - Она послушно опустилась перед ним на колени, лбом прикасаясь к волнующейся прохладе сутаны.
- Обернись к иконе.
Мари точно от удара вскинула голову, поймав врасплох его вечно убегающий полумертвый взгляд…
- Мой грех, отец Эрле… Я люблю вас.
Его пальцы дрогнули.
- Аминь, - пробормотал он, спешно заканчивая молитву и рисуя дрожащий крест над нею. По складкам одежды скользнула кровь и нежность выроненных чёток…

IV

Эрле изменила молния.
Сначала – мокрые объятья под дождем, руки, брызги, слипшиеся от влаги ресницы и снова:
- Поцелуй, поцелуй! – горький, как полынь.
Он ушел, скрываясь за пеленой дождя. Небо разрезала колючая ломанная молнии, отражаясь от креста колокольни, – небо разрезал крик… И ещё несколько раз отраженная молния ударила вокруг – выжигая траву и шипя.
Мари не помнила, как уронила себя – и своё сердце в жидкую землю… Как тонула в ней – видя одно: глаза, глаза, глаза… Цвета бездны. И – разрывая безумие – гром, ещё раз гром, гром – знакомый-чужой голос:
- Что с тобой? - спокойствие.
Она поднялась из грязи. Кровавые зигзаги очерчивали его бледный широкий лоб.
- Больно? Нет? Пойдем, я помогу.
Он шел за ней осторожными незнакомыми шагами. Словно спящий наяву и мило жмурился на радугу… Тонкие веки смущенно трепетали, пока она занималась раной… Она всё ещё не верила, ища в линии посеревших губ – свою – улыбку.
Он не улыбался. Больше никогда.
- Ты… узнаешь меня?
Эрле скользил тяжестью взгляда.
- Ты – Мария.
…С тех пор, как тебя разразило громом!..
…Детский стук озарил её кибитку.
- Что, Мартыш? – Она притворила дверь. Чумазая мордочка.
- Падре Эрлих призывает вас!
Сизый закат, зной, запах трав. Её взгляд гулял по кругу, спасаясь от потока прошлых голосов, перебивающих друг друга. Тонкая ждущая фигура…
… Он быстро подошел к ней от алтаря, на ходу передумывая, отбрасывая назревший жест.
- Как хорошо, что ты пришла!
- Что случилось?
Впервые его глаза, голос, движения наполнялись. Тревогой.
Он прерывисто вздохнул и со страхом покосился на – где-то в углу – поддакнувшее эхо вздоха. Потом – покачал головой в отрицании и передал ей смятую, но всё ещё горящую свечу. Горку теплого воска. В середине – в горячей жидкости воска плавал огонёк.
- Боже, Боже…
Он метался по церкви, то отдаляясь, то приближаясь к ней, шурша грубой тканью одежд.
Мари наконец схватила его за предплечья, поставив перед собой. Он затих, всё ниже и ниже склоняя голову. Растрепанные, выбившиеся из-под затянутой ленты тусклые пряди – ниже, ниже – защекотали её подбородок, нос. Трепетно она вдохнула запах ладана – и вдруг осознала, что Эрле всегда – так пах.
- Эрле… - ниже, ниже…
- Прочитай надо мной “Отче наш”, - тихо попросил он, приникая к полу.
Мари сбивчиво зашептала знакомые слова, подавляя желание опуститься рядом. Сдаваясь ему. Он тихо рыдал.
- Эрле, Эрле… - Она протянула к нему дрожащие пальцы, всё не решаясь прикоснуться. Мальчишеская шея, кривые завитки уставших волос… Ей хотелось стянуть ленту, сковывающую их, взъерошить, объять голову… Вместо этого костяшками пальцев она провела по горестной горячей макушке и позвала его снова.
И тогда он поднял голову и долго потерянно смотрел на неё, шепча, не размыкая губ:
- Моя Мария…
И невозможно было мысленно не зацеловать его глаза и мокрые щеки.
…Сверху раздался пронзительный звук. Две белые птицы с человеческими страшными головами дрались друг с другом, дико крича, то поднимаясь, то опускаясь и осыпая пол кровавыми перьями.
- Птицы, - заметил Эрле, восхищенно переводя взгляд с неё на потолок. Это восхищение… Где-то в её груди запылал, забился огненный шар, разрастаясь, наполняя сладкой болью. Ещё немного…
Эрле повалился навзничь, на её руки, сохраняя восхищенный взгляд… будто опрокинутый им и поверженный… Слишком много эмоций для тени…
- Я обрел мой дом, - невпопад сказал он. И блики нежной волшебной улыбки чуть тронули бездну глаз…
Мари застыла, перестав дышать. Только боль мешала ей сжимать его крепче.
- Пожалуйста, ангел…

* * *

Молочно-табачный закатный туман… Запахи колючих магнезий… Клекот болотных лягушек… Рассеянные огоньки хибарок по склонам…
Но больше – пустота, овеваемая бегом двух фигур, растворенных в ночи – и смехом умирающих от счастья…

Back  to Russian Heartagram main page