Автор Violin

Anima

Without you
The poetry within me is dead…
 

В просторной полупустой столовой был празднично накрыт огромный стол. Ей пришлось взобраться на резной стул из черного дерева, чтобы дотянуться до торта, старательно приготовленного Кэт. Напротив затаилась Виктория. Девочка, виновница торжества, заерзав на стуле, вдохнула поглубже, и, затаив дыхание, взглянула на сидящих напротив. Виктория одобряюще улыбалась ей одними уголками губ. На самом деле она мысленно внушала девочке поскорее загадать желание и задуть свечи – она торопилась покинуть дом. Бедняжка Кэт, затянутая в белоснежный фартук, сцепив пальчики в замок и закусив тонкие розовые губы, напряженно гипнотизировала свои ноготки. Она всегда робела перед Викторией. Девочка почувствовала, как от недостатка кислорода начинает кружиться голова, и резко выдохнула, разом задувая все пять свечей.

- Умничка, Мари! - не удержалась от возгласа Виктория. Она поднялась и походкой, которая всегда безотчетно пугала Мари, подплыла к имениннице, шурша черной, длиной до самого пола юбкой.

- В твоей комнате тебя ждут подарки. Сегодня можешь лечь спать попозже. - Она быстро брезгливо прикоснулась губами к виску Мари, оставляя на коже яркий след дорогой помады.

- С Днем Рождения тебя. Я уезжаю в город и не смогу, к сожалению, попробовать твоего праздничного торта. Не сердись на меня, дорогая.

- Возвращайтесь поскорее, Виктория. - Мари всегда отвечала так ей.

- Просто Виктория, я же просила не называть меня на вы, - как можно мягче, но настойчиво поправила ее она.

Если не считать огромного торта, специально приготовленного для Мари, тот день был похож на тысячи дней, прожитых ею. Пятый по счету день рождения ничем не отличался от других – тот же сладкий липкий торт, который никто, кроме нее, не пробовал, та же гора ярко упакованных коробок с подарками, которые Мари не хотела открывать, та же полупустая полутемная столовая, эхом повторяющая все оброненные слова.

Мари, в праздничном платьице, похожая на загрустившую осеннюю нимфу, сидела на краешке кровати, не заваленном коробками и свертками, с карандашом в руке, бездумно разглядывала изрисованный резкими линиями альбомный лист.

- Я пришла попрощаться… - Виктория, невероятно элегантная, сдержанная, экзотически благоухающая мятными травами, появилась на пороге комнаты Мари. Она не любила эту комнату, небольшую, уютную и светлую, наполненную энергетикой девочки, рисунками, книгами, сухими листьями, падавшими прямо через распахнутое окно, несмотря на ноябрь, на мягкий ковер.

Немного помедлив, она все же вошла, потрепала аккуратно заплетенные в косы волосы Мари, взяла из ее рук альбом с рисунками.

- Мистер Грэй не нарадуется на тебя, Мари. Он называет тебя самой талантливой ученицей из всех, что у него были.

Мари спрятала невольную улыбку. Мистер Грэй, впервые увидев ее многочисленные рисунки, действительно восхищался ими. А потом взял красный карандаш и начал исправлять недостаточно удачные, на его взгляд, линии. Он успел исчертить ее рисунки ровными клеточками, параллельными линиями и симметрично расположенными точками. Мари отняла рисунки и больше никогда не показывала их ему. Она игнорировала все его замечания. Вскоре он бросил затею учить ее технике рисунка, и во время так называемых уроков каждый занимался своим делом. Хрупкое перемирие было установлено. Мистер Грэй не вмешивался в творчество Мари, Мари хранила тайну, что он бессовестно потягивает отличный виски из бара Виктории.

- О, да ты даже не начала распаковывать подарки! - немного разочарованно, бархатно протянула Виктория, чувствуя себя неуютно, она поспешила прочь, но у двери обернулась, решаясь на что-то.

- Когда тебе исполнится пятнадцать лет, мы подарим тебе замечательного мужа, дорогая.

Мари рассмеялась бы милой шутке Виктории, но эта необыкновенная женщина никогда, сколько Мари себя помнила, не шутила. Все ее предсказания сбывались, все ее слова всегда были серьезными. Мари не научилась смеяться, она научилась просто верить.

- Ты знаешь хоть одну молитву, Мари? - Она, охваченная последним лучиком солнца, искрилась и пряталась в густом мраке, тянувшем ее из светлой детской в длинный и узкий коридор, ведущий к лестнице. Мари силилась понять, почему каждое слово Виктории настораживает ее…

 

…Мари едва помнила тот день… Она была совсем крохой. Дом покинули, оглушительно пьяно смеясь, странные гости Виктории. Огромный, потерявшийся за чертой освещенного ночными огнями города особняк погрузился в угрюмую, усталую тишину, и ноябрьский Ветер, знающий, что она его давно ждет, постучался в закрытое окошко Мари. Старая, давно овдовевшая экономка мисс Смит заглянула к имениннице. Она долго сидела на краешке кровати девочки, вглядываясь в знакомые до боли черты ребенка. "Это когда-то принадлежало твоей матери, Мари. Это единственное из ее вещей, что мне удалось сохранить. Береги, как память о ней, в знак благодарности за то, что она подарила тебе жизнь". Мисс Смит оставила под подушкой Мари самый дорогой подарок на День Рождения – записную книжку ее матери. На первой странице Мари обнаружила молитву, вторая была вырвана, третья – испачкана кровью. Между страницами она нашла серебряный крестик на тонкой короткой цепочке, потемневший со временем. Немного. Но лучше, чем совсем ничего. Добросердечная мисс Смит, беспокойно оглянувшись через плечо, быстро поцеловала сухими горячими губами прохладный лоб ребенка. Теплая слеза, защекотав щеку Мари, быстро-быстро затерялась в ее мягких длинных волосах. Она не поняла тогда, чьи то были слезы…

 

- Да, я знаю одну молитву, - выбираясь из воспоминаний, ответила Мари.

Виктория, растворившаяся в темноте, внимательно следила за девочкой, затаив дыхание и жадно закусив уголок алой накрашенной губы, ждала. Но Мари научилась говорить ровно столько, сколько было необходимо. Она научилась быть осторожной…

 

…Потом мисс Смит навсегда исчезла, оставив Мари одну в чужом огромном, пустом доме. Виктория, когда вернулась, сказала, что мисс Смит умерла, но чуткая Мари расслышала в простом ответе Виктории затаенную ненависть. Глаза Виктории, и так темные, совсем почернели, зрачки вытянулись в тонкие вертикальные порезы, и стеклянно поблескивали в темноте тогда, не выпуская Мари из поля зрения. Она, не имевшая собственного запаха, пахла чужой отобранной жизнью...

 

…Но теперь же слившаяся с полумраком Виктория пахла сладострастием и голодом.

- Замечательно. Молись перед сном, чтобы каждый день до твоего пятнадцатилетия тянулся вечностью.

Совет Виктории был ей не нужен.

На тот раз пятилетнюю Мари разбудил не охрипший от крика Ветер. Входная дверь хлопнула, потревожила ее чуткий сон. Мари сползла с огромной кровати, подгоняемая тревожным любопытством, добралась до темной площадки, ведущей с верхних этажей вниз в гостиную. Она уловила голос Виктории, ее сдавленный смех и тихий шепот незнакомого, чужого голоса. Она затаилась, прислушалась к шорохам внизу.

- Рэм, куда ты? Рэм…

Рэм не стал объяснять. Темный стройный силуэт быстро и совсем бесшумно приближался к застывшей у стены Мари. Она словно приросла к полу, руки быстро заскользили по стене, пытаясь найти выключатель. Силуэт, быстро уверенно подплывавший к ней во мраке, отлично видящий ее в темноте, усмехнулся ее тщетным попыткам найти источник света. Она расширенными глазами смотрела мимо него, ничего не различая в темноте. Не наша. Чужая . Еще секунда, и девчонка закричала бы от безотчетной паники, охватившей ее.

- Ну, здравствуй, - выдохнул Рэм совсем близко. - Кажется, Мари?

Наконец-то она нашла включатель. Яркий свет выхватил из темноты его фигуру. Он вскинул изящную руку, защищая сверкнувшие раздражением глаза, а Мари, выйдя из оцепенения от его резкого движения, кинулась к себе в комнату. Там уютно, там ее никто не тронет. Но он был быстрее. Легко догнал, поймал ее, и, захватив в кольцо цепких рук, плавно закружился с ней, танцуя. Опустил ее на пол и взял за запястья…

Перед глазами все плыло, и его лицо показалось ей сначала нечетким контуром, обрамленным прямыми линиями длинных белых волос. Она поморгала, привыкая к свету и восстанавливая четкость зрения. Лицо с красивыми, но странно-резкими, жестокими чертами. Глаза у него были ясными, морозно-холодными, колкие, знающие. Зрачки невероятно вытянуты в тончайшую иголочку. Такими были глаза Виктории, такими были глаза всех ее странных друзей. Он улыбнулся изучающему испуганному личику девочки, удерживая ее взгляд. Тонкие, насмешливо дрогнувшие губы совсем его не портили. Мари почувствовала, как из нее словно высасывают силу, тепло, саму жизнь. Светлоглазый незнакомец вытягивал из нее энергию…

- Рэм, не пугай ребенка, - нетерпеливо бросила наблюдавшая за ними Виктория. - Мари, марш спать.

- Ладно тебе, Вики. - Он отпустил ее взгляд, обернувшись на раздраженный голос Виктории. Мари, чувствуя сильную слабость, медленно начала сползать вниз по стене.

- Сегодня же у крошки День Рождения, не так ли? - Он снова улыбнулся Мари, сидящей на полу и смотревшей на его остроносые ботинки, не поднимая глаз.

- Может, взять тебя с нами? Вики, как ты думаешь, а? Мари, хочешь повеселиться этой ночью?

- Не говори ерунды, Рэм. Рано, ты же сам знаешь. Мари, брысь к себе!

Мари сорвалась с места.

- Это она? Красивая, - задумчиво протянул Рэм, спускаясь по лестнице вниз. - Но холодная. Ты ее совсем запугала, Вики. Сколько ей лет?

- Всего лишь пять, Рэм. Сейчас нельзя, подожди еще. Ей должно исполниться, по крайней мере, пятнадцать лет…

- Целых десять лет… Я хочу сейчас, немедленно. Хочу, понимаешь? - как-то умоляюще говорил он, схватив за плечи Викторию.

- Понимаю, Рэм, только не надо делать такое растерянное лицо, тебе не идет совсем. Нет… Рэм, прекрати… Только не в шею. Я не люблю высокие воротнички… Рэм, пожалуйста…

- Молчи.

 

…Толстая скользкая веревка, дразня ее, медленно затягивалась на шее. Потолок в ее комнате дрожал и покрывался черной липкой копотью. А потом неестественно ожил и начал осыпаться на Мари тонкими невесомыми пылинками, забивающимися в ноздри, скрипящими на зубах. Мари проснулась, выпутываясь из своих длинных разметавшихся во сне волос. Дышать застывшим воздухом было трудно, Виктория закрыла наглухо окно в ее комнате. Значит, за ночь придти успела зима. А ее простуженный Ветер исчез до следующего ноября. Может, ей еще удастся попрощаться с ним? Она сползла с огромной кровати по скользким простыням на пол. Деревянные доски подрагивали. Внизу, в гостиной, бешено гремела музыка, отсчитывая дикий ритм по стенам и потолку. Но наверху, в ее детской, спрятанной от посторонних глаз тремя массивными дверями, было неподвижно тихо.

Мари, закрыв за собой все три двери, затаилась на площадке у лестницы, ведущей вниз, в гостиную. Громкая музыка разрывала перепонки непривыкшей к таким мощным звукам Мари. В гостиной собралась странная компания. Друзья Виктории, поразительные существа, так похожие на людей: на исчезнувшую однажды миссис Смит; на запуганную девушку Кэт, завядшую в необъяснимом страхе; на непрерывно сменяющих друг друга учителей Мари… Вот только время не оставляло следов на их лицах, поражающих потусторонней красотой и правильностью черт. И глаза их были совсем другими. Холодными, режущими, светящимися в темноте, подернутыми призрачной дымкой вечного голода и несмолкающей страсти в крови. Создания, забывшие о боли, покое и солнечном свете. Семья, трепетно берегущая свой тесный круг родных, ненавидящая чужих, презирающая новичков, смеющаяся в лицо пытающимся примкнуть к ним. Мари зябко поежилась в ночной сорочке, скорее от неловкости, чем от холода, повела плечами. Она тоже была здесь чужой. Но у нее не было желания примкнуть к их голодной, охотившейся по ночам стае.

Ступеньки скрипели, хотя кто это мог слышать? В гостиной была сдвинута к стенам вся мебель, было жарко, накурено и сумрачно. Непривычно пахли тлеющие свечи, распространяя по помещению зыбкий туманный дымок с ароматом алоэ. Мари, привыкшая к запаху пропитанной дождем и звездным безумием ночи, задыхалась здесь. Густой слоящийся дымок пощипывал глаза, покрывал ее золотистую кожу масленичным блеском, пропитывал ее тяжелые черные волосы искрящимся серебряным пеплом. Она преображалась, приобретая неуловимые черты маленькой заблудившейся нимфы, совершенно случайно попавшей на этот дикий шабаш накануне прихода зимы.

Внизу, подчиняясь какой-то другой, слышной им одним музыке, на прозрачном журнальном столике из тонкого стекла, босиком, обнявшись, танцевали двое. Он и она, слившись в одно целое, тихо кружились на скользком стекле. Девушка, такая легкая, что обнявший ее парень запросто держал ее на руках, смеялась своим мыслям, запрокидывая голову назад. Она поймала растерянный взгляд Мари, притихшей на ступеньках. Но мысли ее были далеко, и когда парень опустил ее на стеклянную тончайшую поверхность стола, она, забыв о Мари, улыбнулась ему, неловко наступая ему на босые пальцы. Когда они потеряют ниточку волшебных звуков, когда рассеется вокруг золотистый вязкий туман, они почувствуют оба, как хрустит под их босыми ногами разбитое стекло, как больно тоненькие осколки врезаются в кожу, как пусто станет в гостиной с переставленной мебелью…

Мари, несмотря на головокружение, медленно спускалась вниз. Только бы добраться до входной двери и вырваться на улицу.

Она видела Рэма. Он стоял, курил тонкую сигарету.

Невысокая девушка, невероятно худая, больше походившая на подростка, с длинными чуть волнистыми волосами цвета неспелых апельсинов, сжавшись рядом на голом грязном полу, исступленно обнимала его ноги, судорожно сцепив бескровные пальцы. Она, застыв в таком неестественном положении, уткнулась лбом ему в колени. Рэм, не обращающий на нее никакого внимания, стряхивал легкий пепел от таявшей сигареты прямо на ее свисавшие до пола рыжие волосы, на согнутую спину, прикрытую тонкой черной сеточкой. Мари подумала, что Рэму ничего не стоит прямо сейчас наступить ботинком на рассыпавшиеся волосы, или грубо отпихнуть ее в сторону. Но Рэм спокойно стоял, поигрывая сигаретой.

У него на шее висла высокая, стройная Фея, время от времени сдувающая со лба русую остроугольную челку над подвижными бровями. Она, обхватив одной рукой Рэма за шею, размешивала пальчиком зеленоватую сверкающую жидкость в прозрачном бокале. Фея что-то увлеченно рассказывала ему, иногда притягивая его к себе за шею. Она убирала острым язычком его шоколадные волосы, тянулась к его уху, чтобы ухватиться зубками за его серебряную сережку в виде анка. Рэм наигранно серьезно ломал брови, когда Фея шептала ему что-то забавное на ухо, и неторопливо пропускал между пальцами прямые шелка белых волос. Фея, отпустив сережку Рэма, откидывая за спину прямые волосы, заметила Мари.

- Посмотрите-ка, кто проснулся! Рэм, кажется, мы потревожили чуткий сон ангела… - протянула Фея, облизывая липкие пальчики.

- Рита, твое остроумие иногда действует мне на нервы.

- Какое милое, чудное, невинное создание. Такая чистая, такая светлая до безобразия. И где это только она набралась смелости высунуть свой прелестный носик из детской? - продолжала она зло, уставившись на Мари сквозь длинную стекшую со лба челку.

- Смотри, не прикуси язычок, милая. Она ничего тебе плохого не сделала.

- Когда ты подаришь ей обручальное колечко, Рэм? - продолжала она, не обращая внимания на его слова.

- Когда у нее прорежутся зубки, - передразнил он ее.

- Смеешься, Рэм? Какие зубки? У нее скорее прорежутся крылышки , они уже видны, приглядись. Видишь, как она неуютно поводит плечами? У нее лопатки чешутся. Совсем скоро у нее проклюнутся перышки, нежно белые, как только что выпавший снег. Твой ангел улетит в небо. Ты не забыл закрыть все окна в доме?

- Кажется, сегодня ты перепила абсента, дорогая моя, - сказал он, расцепляя на шее ее пальцы. - Я хочу курить. Принесешь сигарету? Не хочу тревожить Ирэн. - Рэм раздраженно пихнул фею в сторону. - Да, Рита, если ты хоть пальцем ее тронешь, я сам лично пересчитаю у тебя в черепушке все твои переразвитые извилины, поняла меня?

 

Мари выбежала на улицу. Поздно. Падающие снежинки спрятали следы ушедшего Ветра. Осталось только вернуться в дом, забраться с головой под одеяло и тихо плакать, размазывая по щекам слезы. Ветер обязательно вернется, в следующем ноябре, когда в саду опадут все листья, а заброшенный пруд в западном конце сада покинут шумные неприрученные утки. Он всегда возвращался, и был с ней до тех пор, пока не выпадал первый снег. Вот только она всегда сомневалась, что дождется ноября. Мари, совсем замерзнув под равнодушным снежным дождем, повалилась на землю, желая только об одном – замерзнуть окончательно, прямо сейчас. Тогда, может быть, она еще успеет найти его.

 

Подмерзший за ночь тонкий ледок на тропинках в саду уверенно ломали острые стеклянные шпильки. Рыжеволосая, зябко обхватив себя за плечи, прикрытые мелкой сеточкой, шла по босым следам маленьких детских ног. Разломанный шпильками лед с хрустом дробился высокими подошвами открытых босоножек Феи. Они обе нашли Мари, лежавшую на снегу.

- Ах, полюбуйся только! Как чудненько… - процедила Фея, раскачиваясь на толстой подошве летних босоножек.

- Я сейчас разрыдаюсь от умиления. Очень трогательно, - простучала зубами рыжая, безрезультатно пытаясь согреться.

- Как трагично… Бедное дитя.

- Крошка совсем замерзла.

- Ага, синяя…

- Я ее хочу…

- Я тоже.

- С солью?

- Конечно, с солью. Не люблю пресную кровь.

- Пресную?

- У нее в жилах вместо крови святая водица течет.

- Странные фантазии… Глаза у нее необычные.

- Да, темно-зеленые…

- Как красиво они смотрелись бы в бокале, полном абсента до краев… Сначала выпить до дна за ее светлое будущее, потом попробовать ее глазки…

- Поделишься?

- Сомневаешься? Хочу ее волосы.

- Выдрать с корнями и вышить ими корсет. Пожалуй, крестиком.

- ВСЕФИГНЯВСЕФИГНЯВСЕФИГНЯ?

- Не оригинально уже, идея ушла в массы…

- А если сплести венок из ее внутренностей? Может быть, из пульсирующих артерий мозга?

- Как у индийского ночного демона? Интересно… И украсить вечно цветущий венок ее тонкими сухожилиями…

- Трогательно.

- Мило…

- Рэм будет взбешен.

- Рэм смешон. Мы избавим его от позора.

Рэм появился неожиданно, впрочем, как всегда.

- Дамы, чем занимаетесь?

- Разглядываем твою невесту.

- Очаровательное создание.

- Забавная…

- Вы будете счастливы. И в горе, и в радости, пока смерть не разлучит вас…

Рэм, не обращая на них внимания, поднял потерявшую сознание Мари. Он отнес ее наверх, в ее комнату.

На следующий вечер он надел на тонкий пальчик Мари колечко. Они были обручены.

 

…Она всегда чувствовала приближение этого странного настроения. И она до сих пор не научилась справляться с паникой перед ним. От дневного света можно было спрятаться в библиотеке, за тяжелой скрипучей дверью, сведи огромных затаившихся в темноте полок, забитых книгами, в уютном кожаном кресле. Дверь жалобно скрипнула, нехотя впуская ее, плотные шторы спрятали окно. Дрожащими пальцами она пробежалась по корешкам книг, ласково провели по знакомым строкам. Она поскорее добралась до кресла, повернулась к окну спиной, подвинула свечи поближе. Книга с тихим приветливым шелестом раскрывала ей свои тайны, и она жадно глотала строчку за строчкой, словно боялась, что еще хотя бы секунда наедине со своими мыслями обернется непоправимой ошибкой.

Время там замедлило свой ход, оно знало, как опасно было наступление ночи, оно чувствовало ее нарастающую панику. Но свечи нельзя было обмануть, слабый огонек еще несколько минут боролся за право существовать, но потом, жалобно затрещав, задохнувшись в расплавленном воске, оставил ее одну. Она вздрогнула, когда огонек совсем погас, пред глазами все еще мельтешили расплывающиеся строки текста. Она положила на место книгу и сдернула с окна тяжелые портьеры, завернулась в ткань, вдыхая запах пыли и сухих книжных страниц. За окном старый сад угрюмо и молча ждал очередного промозглого утра. Этой ночью они вместе будут ждать рассвета. Десяток шагов по темному извивающемуся коридору от библиотеки до ее комнаты. Пыльная ткань волочилась по полу, стирая с гладких деревянных досок пола ее следы. Мари повалилась на кровать, даже не раздеваясь. Холодно. Сквозняки. Непонятный шепот в тишине. Виктория опять может закрыть окно.

Ей казалось, что даже во сне она читала, вслух повторяя волшебные непонятные фразы. Глубокая ночь, до рассвета еще так далеко. Занемевшей рукой она провела по шее, ладошка стала влажной от пота и заколола от неприятного предчувствия. В ее комнате гулял сквозняк, ласкал ее кожу, охлаждал прохладой алеющие нездоровым румянцем щеки, наводнял сгустившееся пространство шепотом и вздохами ноябрьской ночи. Она резко втянула свежий, пропитанный дождем воздух, уже заранее зная, что в следующий же миг он плотно неосязаемыми прозрачными пальцами сожмет ее горло тоскливым ожиданием. От удушья уставшие глаза невольно наполнились слезами.

Нет, черт возьми, она не хотела слушать тоскливые завывания ветра всю ночь напролет! Не хотела с замиранием сердца прислушиваться к скрипам старого ясеня в опустевшем саду и к скрежету его длинных и гибких вервей о крышу дома! Она хотела подойти к окну, чтобы закрыть его. Это бесполезно, ночь уже успела просочиться в ее комнату, успела пропитать звуками все вокруг.

А вместе с ночью в ее комнату проник охрипший, совсем простуженный Ветер, по-хозяйски наводя порядок вокруг. Этой ночью он неловко запутался в ее плотных, израненных глубокими темными складками занавесках. Мари не верила своим глазам . Она четко увидела вдруг его очертания, ясно выхваченные тканью из темноты. Он проник к ней через открытое окно так же, как все чудеса проникают с того сказочного, но запретного и призрачного мира в мир обычных людей. Он был невероятно гибок, высок и строен, и он злился, что не может выпутаться из широкой и плотной ткани. Рвал сильными руками оковы, освобождаясь из плена, и недовольно гудел, иногда неожиданно переходя на свист. Занавески жалобно, взахлеб ревели от такого грубого с ними обращения.

Мари резко села на кровати, скидывая на пол шторы, в которые была закутана, как в ветхий пыльный саван. Ветер, невероятно чутко слышащий ее в темноте, обернулся к ней, подвижно заскользив в оковах ткани, сдерживающих его. Ткань, успокоившись, с нежностью окутала его, запоминая очертания его гибкого тела. Мари, к своему удивлению, почувствовала укол ревности.

"Как это глупо, ревновать Его", - пронеслось призраком в голове. И сразу же почувствовала, что заливается краской. Она слышала его голос. "Ну почему же? Совсем не глупо… Мне приятно, что ты ревнуешь меня, моя маленькая Мари".

Он читал ее мысли. Он знал, что она скажет в следующий миг, он видел ее насквозь, он чувствовал то, что чувствует она.

"Ветер, ты действительно существуешь? Нет, не верю". Мари замотала головой, развеивая наваждение. Последнее время ее сны становятся все реальнее. Скоро она уснет навсегда – и будет существовать только во сне.

Она сползла с кровати и подошла к окну, удивляясь сама себе, что верит в его присутствие здесь. Занавески неохотно разжали объятья, когда Ветер рванулся к ней навстречу. Он, радуясь, что она заметила его, не рассчитал своей силы, со всей страстью налетел на нее, касаясь прохладными ладонями ее разгоряченного ото сна лица, взлохмачивая ее тяжелые пушистые волосы.

"Прости…" - виновато прошептал он тихо, отступая назад, но, не отнимая ладоней от ее лица, запоминая чуткими пальцами ее очертания.

"И я действительно существую, Мари… Просто поверь в это".

Мари, охваченная непонятной ей самой нежностью, поцеловала его прохладные, успокаивающие пальцы и улыбнулась ему в темноте. Сегодня она верила ему, сегодня была волшебная ночь – ночь, когда они, так невероятно давно знакомые, наконец-то встретились. Это утром она проснется и поймет, что ей все просто снится, пусть так правдоподобно, пусть так до боли хорошо и радостно, но все же снится…

Мари сорвала с окон занавески. Глупо, но это была ее безобидная месть им за то, что они так безнаказанно обнимали секунды назад ее Ветер. Занавески хранили его запах , запах дождя, умерших листьев и бесконечной ночи, с которой он был очень дружен.

Она на ощупь нашла маленькую полку в столе, где всегда хранила всякие ненужные безделушки, детские, забытые давно сокровища, потерявшие ценность: маленькие колокольчики, старые монетки с дырочками по краям, порванные тонкие цепочки, бусинки ожерелий, разноцветные ленты и острые речные камешки.

Пока она неторопливо нашивала все свои ненужные сокровища алыми нитками к занавескам, ноябрьский Ветер, сгорая от любопытства, тонкими пальцами придерживал сзади ее волосы, чтобы они не спадали ей на лицо и не мешали ей. Он переплетал их с тонкими алыми нитками, нежно порывисто целовал умелые и ловкие пальцы, уверенно нанизывающие одна за другой прозрачные бусинки. Мари растягивала удовольствие, боясь закончить свою работу. Теперь все. Она встряхнула приукрашенную ткань, заставив ее заговорить миллионами тоненьких, протяжных голосов. Монетки, испуганно задрожав на сквозняке, зазвенели тихо и неторопливо. Удивленный новыми звуками, Ветер замер на миг, отпуская ее. Потом с новой силой подхватил шторы, играя в тишине колокольчиками. Мари растерянно улыбалась ему, жалея, что он оставил ее, и прислушивалась к мелодии, которую наигрывал ей Ветер.

Она скоро уснула, поддаваясь его успокаивающему голосу. Ветер пел ей песни всю ночь, и она спала, улыбаясь во сне, ведь ее больше не беспокоили унылые вздохи уставшей ото всего ночи.

На рассвете он смолк, последний раз поцеловал ее, спящую, и, растаял с нависшим над землей туманом…

 

Утром Рэм вошел в ее комнату и, бросив на ее кровать воздушную, полупрозрачную массу чистого свадебного шелка, закрыл распахнутое настежь окно.

- Доброе утро, - поздоровался он, всматриваясь в сад, словно пытаясь уловить там чье-то незаконное присутствие. Он обернулся к ней, поворачиваясь к лучам восходящего солнца спиной.

- Ты всегда спишь одетая, Мари?

Он сел на кровать и провел по щеке Мари ладонью, на которой еще сохранились следы влажного прикосновения Ветра, от чего она невольно задрожала.

Мари неуютно поежилась, разглядывая блестящий шикарный шелк платья. Рэм впервые пришел к ней в комнату. Раньше он не поднимался на второй этаж, где находилась ее комната. Даже Виктория крайне редко заглядывала к ней, а если и удостаивала ее посещением, то задерживалась у нее недолго, только на самый необходимый промежуток времени. Поэтому Мари чувствовала себя в безопасности только у себя. Но теперь Рэм нарушил это правило. Он проник в ее комнату, он будил ее, он ступал по разбросанным на полу рисункам, не замечая этого. Сейчас он стянет с нее одеяло. Сожмет цепкими пальцами ее горло и заставит рассказывать ему ее сны. У него есть на это полное право. Через три дня ей исполнится пятнадцать. Именно в тот день они обвенчаются в церкви, и она станет его женой. Рэм с интересом разглядывал ее новые преобразившиеся шторы на окнах.

- Я читала весь вечер и, кажется, не заметила, как уснула… - Мари поймала себя на мысли, что оправдывается перед ним. Ее не покидало ощущение, что Рэм сейчас испытывает ее.

Он поднес к губам ее запястье, как будто хотел поцеловать его. Мари, завороженная его действиями, следовала за своим воображением. Пальцы Рэма очень чувствительные. Вот он легко нащупывает у нее на запястье пульс. Острым ногтем он осторожно распарывает кожу на запястье, и края ранки аккуратно, без единой капельки крови расползаются с тупой вяжущей болью. Рэм цепляется пальцами за ее проступившие голубые венки, за все сразу, и сильно тянет их на себя. Мари чувствовала, как быстро от его мертвых прикосновений немеет рука, от кончиков пальцев, по запястью, к острому локтю… Холодок медленно расползается под кожей, а Рэм, втягивая в рот тонкие порванные вены холодными жадными губами, быстро пьет горячую кровь…

Но он замер, уловив на ее руках чужой, посторонний запах, и отпустил ее руку. Мари с облегчением отстранилась от него, садясь на кровати. Она чувствовала себя неуютно в его присутствии.

Рэм, дотянувшись до ее цепочки с крестиком на шее, ловко и сильно сдернул ее так, что она резко закашлялась от удушья. Рэм равнодушно раскачивал ее серебряный крестик перед глазами, наблюдая за ней. Когда она замолчала, он протянул томно:

- Какое безвкусное украшение, Мари. Я подарю тебе другое, настоящее произведение искусства. У тебя будут самые красивые украшения, самые модные платья, самые вышколенные слуги. Ты будешь так счастлива со мной, моя дорогая Мари.

Она покосилась на него, а он играл ее крестиком, который оставила ей миссис Смит. Она когда-нибудь обязательно полюбит его. Он… замечательный. Просто нужно укротить свою фантазию.

Мари вспомнила, как исступленно, отчаянно и униженно обнимала его колени огненноволосая Ирэн, как держалась за него, боясь отпустить хоть на миг, высокая, опьяненная его пугающей красотой Фея. Ее лицо болезненно кривилось, когда он небрежно, равнодушно грубо отталкивал ее. Они бессильно ревниво провожали его обожающим взглядом всякий раз, когда он уходил не с ними. Они ловили каждое оброненное им слово, хранили в памяти каждый его взгляд и ненавидели себя за слабость. Болели им, жили им одним, любили его. Добровольно очарованные. Они были не единственными околдованными им. Даже холодная, сдержанная Виктория начинала тепло, солнечно улыбаться, когда он был рядом. Кэт, бедняжка, таяла на глазах, бледнела до слез, мистически боялась его. Когда-нибудь Мари проникнется хотя бы доверием к нему. Может быть. Но сейчас ей больше всего на свете хотелось, чтобы он ушел поскорее.

- Примерь-ка платье, Мари. Я позову Кэт, чтобы она помогла тебе затянуть шнуровки корсета…

 

- Мари… Мари, милая.… Очнись.

- Ветер? Ты рано сегодня.… Где ты?

Везде.… За твоей спиной.… На твоих ладонях.… У тебя в мыслях…

- Не спи, прошу тебя. Нельзя.

- Не могу, Ветер. Он отнимает мои силы. Я устала. Все напрасно.… Прости.

- Открой глаза, слышишь?.. Тогда рисуй. Что угодно, только не засыпай… Рисуй меня…

- Я никогда тебя не видела, Ветер. Мои рисунки не смогут передать и сотой доли тебя…

- Все равно. Возьми карандаши… Давай, Мари… Ты же любишь запах дерева и грифеля… Я буду рядом. Я помогу тебе. Только не закрывай глаза…

 

…Мари достала из стола стопку белой бумаги, краски, большую связку простых карандашей и вытряхнула все это на кровать. Она всегда рисовала только в кровати, постоянно пачкая покрывало. Выбросила подгнивший осенний букет из листьев в открытое окно и поставила вазу с водой прямо на пол. Намочила кисточки, дотянулась до книги, на которой всегда рисовала, забравшись на кровать и устроившись удобнее. Из раскрывшейся книги на пол полетели, словно высохшие бабочки, незаконченные рисунки. Изрисованные страницы покрыли пол в ее комнате мутными прямоугольными лужами. Краски были грязными и только уныло растекались по гладкой поверхности листа. Она бросила кисточки и нашла среди простых карандашей любимый, черный и мягкий, оставляющий потрясающие угольные полосы на мертвом глянце бумаги. Глаза слипались, но она упорно и настойчиво выводила острые дерганые линии, ломала грифель, вычерчивая углы. А потом линии поползли вверх, сплетаясь вместе где-то высоко над головой в высокий остроконечный свод темного храма…

 

…Она из последних сил ухватилась за мраморный подоконник. Лоб Мари пылает, покрыт испариной. Она, прижимаясь бледнеющей кожей к запотевшему закрытому наглухо окну, оставляет на нем бесформенные нечеткие разводы. Ее сдерживаемое горячее дыхание, прорывающееся сквозь стиснутые зубы, снова и снова покрывает холодную гладкую поверхность стекла тонким узорчатым слоем влаги. И так до бесконечности.

 

Кэт сухой липкой ладонью (она весь день готовила свадебный торт; торт на вкус будет как залежавшаяся сухая бумага) упирается в голую спину Мари. На вторую ладонь она намотала шнурки от корсета и тянет, тянет изо всей силы тончайшие шелковые нити на себя. Нити давно уже врезались ей в кожу, под ними проступила жидкая теплая кровь, пачкающая ткань свадебного платья, но Кэт все равно затягивает корсет. Бесполезно. Теплая кровь Кэт незаметна на платье, платье само все цвета разбавленной свежей крови. Мари выдыхает весь воздух из легких, мысленно молясь, чтобы Кэт наконец-то смогла затянуть шнуровку…

Кэт выпутывает окровавленные ладони из шелковых перепачканных нитей и отпускает шнуровку. Она, неестественно прямо застыв на коленях за спиной Мари, закрывает лицо руками и начинает судорожно всхлипывать, размазывая кровь и соленые слезы по лицу, потом, сгорбившись, воет тихо и протяжно. Мари глотает воздух, не отрываясь от поверхности окна. Платье ей мало. Корсет не сходится на ее тонкой талии, открытый лиф чуть прикрывает ее грудь, зато юбка – непропорционально длинная, вся испещренная мягкими алыми складками, поблескивает в полумраке, растекаясь по полу в комнате Мари маленьким зловещим озером. Громкие неестественные всхлипывания Кэт давят по вискам и застревают в горле Мари бессильным раздражением. Ей жаль Кэт, ей сейчас жаль их обеих. Терпеливо ждет. Надо торопиться.

- Пошла вон. - Рэм, бесшумно проникнув в комнату, поставив подсвечник на столик возле закрытого окна, привычно жестоко оттаскивает Кэт за волосы от Мари. Кэт, тихо испуганно охнув, пошатываясь, убегает, плотно закрыв за собой все двери. Первую – в комнату Мари, вторую – в восьмиугольной звездообразной прихожей, заставленной зеркалами, третью – ведущую на лестницу вниз, в гостиную, убранную белыми лилиями. Наверно, так же безнадежно и тоскливо хлопает в последний раз крышка гроба, обитая торжественным черно-серебристым бархатом. Тихо. Мари не шевелится. Неподвижность и покорность сейчас кажутся ей самым безопасным.

- Какая ты красивая, моя крошка.

Рэм подходит к ней сзади, так близко, чтобы голой спиной Мари чувствовала холодные серебряные пуговицы на его рубашке, пропускает сквозь пальцы ее длинные, неубранные в прическу волосы, запутываясь в них своими кольцами.

- Я хочу этой ночью видеть твою шею, милая моя.

Он скручивает жгутом ее волосы и, собрав их высоко на затылке, очень быстро и ловко, словно делал это всю жизнь, протыкает их на японский манер стальной гладкой спицей. Мари вздрагивает. Спица царапает кожу. Неприкрытая волосами спина покрывается капельками пота. Мари напрасно смотрит в темную мутную поверхность стекла – она не видит отражения даже его стройного силуэта у себя за спиной.

- Не дыши.

Он, не отнимая рук от ее шеи, опускается на колени, как это только что делала Кэт, только ближе, совсем близко, дышит в спину. Острым, ядовитым языком чертит линии высоко на сведенных вместе лопатках Мари, считает ее проступившие позвонки, опускаясь ниже, проникает под перекрещенные шнурки на корсете. Одна рука – на ее напряженном животе, второй, точно повторяя следы языка, одними сильными пальцами затягивает шелковые ниточки. Ему совсем не трудно, у него даже не напрягаются мышцы рук, даже не проступают под гладкой кожей бледные тонкие вены. Еще мгновение, и он досчитает ее позвонки, еще чуть-чуть, и вышитые стеклянным бисером края корсета сомкнутся, если только прежде не раскромсают на мелкие осколки ребра Мари. Она кусает губы, не дышит, не двигается с места. Еще совсем немного, и она перестанет чувствовать его прикосновения, его горячий влажный язык, его руки на животе, его бедра, касающиеся ее ног. Потому что потеряет сознание. Ей совсем нечем дышать. Душный, сгустившийся воздух в комнате обволакивает изнутри ее легкие, обжигает ноздри, разъедает глаза.

- Поторопитесь, вы можете опоздать.

Голос Виктории пробивается к ней сквозь липкую, тягучую пелену удушья. Рэм отстраняется, скидывая с лица упавшие нити белоснежных прямых прядей, рассыпает длинный гладкий шелк по черной ткани рубашки. Единственным не оставившим ее ощущением был холодок запотевшего окна, и пугающий мрак за окном. Как в такой темноте они найдут путь к храму?.. Виктория выжидающе смотрит, царапает колким, напряженным взглядом неестественно прямую спину Мари.

- Мы готовы…

 

…Слишком много белого: белый снег на черной земле, белые лепестки роз на каменной плитке в церкви, белые свечи, слишком много белых свечей, зажженных разом перед алтарем.

- И в горе и в радости,

И до последнего вздоха,

Пока смерть не разлучит вас.

Аминь.

Белый атлас торжественной одежды на священнике. Миллионы пламеней трещали так громко, что заглушали торжественную речь. Слившийся с монотонным голосом пар от растопленного воска поднимался к высокому своду храма.

Холодный серебряный металл сдавил тонкую косточку пальца.

- Теперь поцелуйте ее.

Она отрывает невидящий взгляд от воскового стянутого лица священника и, закрыв глаза, поворачивается к нему. Он первый раз за те десять лет, что они знакомы, целует ее в уголок губ и быстро отстраняется. Она переводит дыхание и, подняв тяжелые веки, видит только его правильный и четкий профиль на фоне мигающих затаившихся ликов святых. Он нетерпеливо, отработанным жестом прогоняет по длинным, цвета белого шоколада, волосам волну, от шеи до кончиков, и вопросительно смотрит на священника.

- Все?

- Объявляю вас мужем и женой…

Всё.

Его рука в любой момент может с аппетитным хрустом раздробить ее тонкие пальцы, но она этого не чувствует. Просто ей очень холодно в таком неподходящем платье на пронизывающем ветру, просто разбитый под ногами лед моментально срастается вновь тонким шрамом. Холодно очень, скорее бы уже все закончилось.

Весь вечер играли скрипки, нарочно щекоча нервы, выводя самые высокие ноты. Он еще десятки раз целовал ее губы, а потом его поцелуи стали все больше походить на болезненные укусы. Такие грубые, что она каждый раз, как только он отстранялся от нее, окунала горящие губы в бокал с вином, будто бы вино могло смыть с них следы крови из ран на ее губах. От вина уже давно начала кружиться голова.

Он все чаще оборачивался к Ирэн и, близко наклоняясь к ее уху, шептал ей что-то, касался губами ее уха. Рыжая заливисто хохотала и отталкивала его, хлопала в ладоши, заставляя его целовать Мари в губы.

Он мстил рыжей тем, что долго не отрывался от припухших губ молодой жены, доводя ее до хриплых беспомощных вздохов. Ей было все равно, только бы не видеть его горящих глаз и гладких длинных волос, щекотавших ее покрытый маленькими бусинками влаги лоб.

- Внимание всем!

Рыжая в который раз порывисто оттолкнула его, нечаянно разливая по белоснежной поверхности стола алое вино. Мари не могла оторваться от кровавого пятна, расползшегося по поверхности. Скрипки наконец-то смолкли , гул возбужденных голосов затих, застыло пламя тысяч свечей.

- Прошу внимания. Торжество подходит к концу. Молодым пришло время остаться наедине и насладиться обществом друг друга.

Ее перебил поднявшийся , словно беспокойный ветер в пустых подворотнях , шепоток одобряющих голосов.

- Но! - Ирэн вновь повысила голос. - Молодые сначала должны подарить гостям последний танец, прежде чем они нас покинут. Прошу!

Он поднялся и, шутовски поклонившись ей, протянул ей руку. Она впервые посмотрела прямо ему в глаза. В них нетерпеливо поблескивали холодные искорки, ему не терпелось скорее покончить с этой комедией. Он сдернул ее за запястье из-за стола и быстро потянул за собой на середину огромной залы. Гости отшатывались от них в стороны.

Они оба замерли, ожидая первых звуков мелодии. Заглянули друг другу в глаза. Он – самоуверенно с вызовом, она – немного испуганно и растерянно. Он все понял, и растянул в усмешке подвижные губы.

- Улыбайся, иначе мне придется этой ночью поучить тебя хорошим манерам, - прошипел он ей в ухо, сильно сжимая ее ладони. Она натянула улыбку и погасила искры неуверенности и тревожного предчувствия в глазах.

Она повторяла заученные движения танца, он, прижав ее к себе, наклонился и жадно впился зубами в мочку ее уха.

- Моя… Знаешь, десять лет – слишком большой срок ожидания.

- Больно, прекрати, - пыталась слабо сопротивляться она.

- Привыкай. Терпение тебе пригодится. - Он еще сильнее сжал зубы, отстранился и провел кончиком языка по шее, от уха – к выступающей ключице. От ускоряющегося темпа, мелькающих лиц вокруг и его действий у Мари все поплыло перед глазами.

Он расцепил ладони и заскользил по ее полуобнаженной спине, специально царапая ей лопатки кольцами. Отстранился, чтобы видеть ее реакцию.

- Прошу, перестань. Только последний танец. А потом будешь делать все, что хочешь. Только не теперь, - взмолилась она, с трудом стряхивая с себя слабость.

- Всё? Что хочу? Звучит интригующе, детка. Я хочу сейчас и здесь… - шипел он, выдергивая из ее волос заколку и нащупывая на ее корсете шнурки, туго стягивающие ее и без того тонкую талию.

- Не будем ждать… Начнем, - продолжал он в резко, нетерпеливо дергая за шнуровку платья. Лиф платья уже не так сильно душил ее, она могла вздохнуть, наконец, свободно. Глубокий вдох полной грудью придал ей силы и прояснил мысли. Она не собирается терпеть унижения.

Резко сбросив с себя его руки, она дернулась в сторону, освобождаясь из его плена. Не успела она сделать хотя бы шаг, как он вновь схватил ее за рассыпавшиеся волосы. Его удар по лицу сбил ее с ног, она упала на колени, прижав пальцы к вспоротым губам. Он ударил тыльной стороной ладони, рассек ей губы обручальным кольцом.

- Куда собралась? - прорычал он, наклоняясь над ней. Музыка стихла, голоса мгновенно замерли. Было слышно даже, как алая капля, просочившаяся сквозь пальцы, покатилась по такого же цвета шелку платья. Теперь стало ясно, зачем понадобился такой странный цвет свадебного платья. Он заправил длинные волосы за уши.

- Танец еще не закончился. Теперь будешь танцевать одна, дорогая… - Он подхватил ее за талию как игрушку и потащил к накрытым столам, где в оцепенении застыли гости. Она, оглушенная яростным ударом, не могла сопротивляться. Смахнув одним рывком все со стола на пол, разлив на холодном мраморе остатки вина, он бросил ее на стол.

- Танцуй, - приказал он. Все приглашенные гости окружили в полнейшей тишине их двоих со всех сторон.

Мария, чувствуя на себе сотни ждущих взглядов, медленно подняла голову и сквозь спавшие на лицо пряди посмотрела на него. Она сама не осознавала того, но в тот миг ее взгляд был страшен своим отчаянием, ненавистью и вскипающей яростью. Она была похожа не на запуганного ребенка, не на униженную девочку, беззащитную и слабую, сжавшуюся от страха перед безудержной яростью жестокой твари. Она казалась загнанным в угол маленьким, отчаянным зверьком, взъерошенным и настороженным, готовым в любую секунду кинутся на любого, кто только решится пошевелиться. И ему не понравился ее взгляд.

- Давай, тварь! Видишь, мы все ждем? - Он оглянулся вокруг. Начинай, а мы все тебе похлопаем. Не так ли? - Его тон не предусматривал возражений.

Она напряженно поднялась.

Он перестал скалить зубы и замер, готовый к ее нападению. Нервы не выдержали, она кинулась вперед, не обращая внимания на столпившихся вокруг. Ей сейчас нужен был только он, тот, кого она ненавидела сейчас больше всего на свете. Поднявшаяся откуда-то из потаенных уголков ее естества черная волна ярости была сильнее голоса разума. Но ей преградила путь рыжая, та самая, с которой он шептался весь вечер. Ее лицо неестественно напряженно застыло, когда она оттолкнула Рэма в сторону. Она пихнула Мари назад так, что она ударилась позвоночником об угол стола:

- Не стоит этого делать, деточка. Тебе все равно не справиться со всеми нами – нас много! А ты – лишь досадное недоразумение. Так что не стоит пытаться… - Она зло хохотнула, наблюдая, как от боли бледнеет лицо Мари.

Мари вдруг поняла, что все напрасно. Ей здесь никто не поможет. Все здесь – одна большая семья. Нет, точнее, стая, и Мари догадалась, кто в стае был вожаком. Она здесь чужая, лишняя, та, которую даже не считают нужным замечать. А если уж она решилась поднять от пола глаза, ее будут бить, всей стаей, пока она не затихнет и не станет просить милосердия. Звери. Она оглянулась вокруг, закусив больно губу. Лица потеряли четкость и слились в темно-бардовое месиво, только глаза поблескивали в мигающем свете неоновых лампочек. Единственное, что ей оставалось – это сопротивляться, даже с сознанием того, что все бесполезно. Она бросилась вперед на рыжую, полоснув ее по бледным щечкам посильнее, так, чтобы хоть на время ее правильные черты лица были подпорчены глубокими царапинами. Мари ухватилась испачканными в крови пальцами за ее огненные локоны, обламывая ногти.

- Ну, всё, надоело.

Фея, высокая шатенка с острой треугольной челкой, закрывающей полностью лоб, все это время спокойно наблюдавшая за происходящим в стороне, поигрывая полным бокалом виски, протолкнулась сквозь живую стену к сцепившимся девушкам. Она резко оттянула голову Мари за длинные спутавшиеся волосы и щедро плеснула ей в глаза виски. Мари пошатнулась от режущей боли и дернулась назад, защищая лицо руками. Алкоголь был настолько крепким, что, казалось, разъедал веки, горящую кожу и губы, словно кислота. Из обожженных глаз потекли слезы. Разодранные в кровь губы щипало.

- Пора заканчивать этот детский утренник и заняться, наконец, делом. Торжество затянулось.

Она наклонилась над скорчившейся на полу Мари.

- Зря ты все начала, крошка моя. Ох, зря. Сама напросилась. Ты уж прости.

Мари хотела взглянуть в глаза стерве, но, на время ослепнув от виски, ничего не видела. Ее низкий равнодушный голос онемевшей дрожью отдавался в застывшем теле.

- Рэм, так уж и быть, мы поможем тебе в последний раз. Это даже интересно. Ты как, Ирэн? - спросила она рыжую, кивая на саднившие царапины на щеках.

- Ничего, заживет. Мы ведь отыграемся на ней за все, правда?

- Ты еще сомневаешься? - зло бросила Рита, пиная Мари острым носком босоножки. - Давай ее на стол. Рэм, не стой там. Между прочим, все это касается тебя в первую очередь.

Рэм подхватил Мари с пола, словно сломанную куклу, и втащил ее на стол. Она сопротивлялась, как умела, извиваясь всем телом, как пойманная змея. Дышать было трудно – шнуровка лифа запутывалась и затягивалась с каждым движением все сильнее, она со свистом втягивала воздух обожженными ноздрями. Ноги путались в длинном гладком шелке, мешая ей.

Фея прижала Мари за плечи к липкому столу и сразу же получила на запястье отпечаток зубов Мари. Девушка закашлялась, почувствовав во рту тошнотворный вкус густой крови, смешанной с крепким виски и вяжущими духами Риты.

- Маленькая стерва… - выдохнула та, отдергивая руку. - Хелл, держи ее голову.

Кто-то сильно ударил ее головой о стол, намотал ее черные волосы на руки и потянул их вниз. Мари тихо застонала от глухого удара. Теперь она не могла пошевелиться совсем.

- Рит, какие волосы у нее шикарные. Я хочу себе такой парик, можно? Ну, пожалуйста…- Протянул голос откуда-то сбоку.

- Валяй. Только сначала закончим с ней. Потом – всё, что захочешь.

Шея быстро затекла в неестественном положении, ладони, прижатые со всей силы цепкими пальцами Риты, похолодели и задрожали.

Рэм порвал на ней платье и сел на ее бедра, прижимая их к липкому от разлившегося вина столу. Мари отчаянно изогнула спину, пытаясь согнуть голые ноги в коленях и сбросить его с себя. Рэм, царапнув ее обнаженную грудь аккуратным острым ногтем, разжал ее скривленные губы, лицемерно прошептал "прости", впился ей в рот, наполняя ее своим пьяным свистящим дыханием.

- Рэм, быстрее, - нетерпеливо взвизгнула рыжая, не отрывая взгляда от изогнутой спины Рэма, по которой дождем струились шоколадно-белые пряди длинных волос.

- Не мешай мне наслаждаться первой брачной ночью, Ирэн, - протянул он, проводя ладонью по дрожащему плоскому животу распятой на столе Мари.

- Только полюбуйтесь, какая красавица у меня жена, - прошептал он, скользя пальцами ниже по животу, стирая с кожи капельки влаги. - Ты такая славная, моя маленькая девочка, я никогда, слышишь, никогда не обижу тебя… - Словно в бреду нашептывал он ей нежные слова, в то время как она, отчаянно цепляясь за держащие ее руки, извивалась под его горячими ладонями.

Когда он прикоснулся щекой к напряженному животу Мари, возбужденный, сдерживаемый свист над ее головой участился. Рита… Она крепче сжала ее запястья, впиваясь ноготками в кожу. Мари, не обращая внимания на боль в горящих глазах, подняла сожженные веки. Не сразу мир вокруг обрел свои привычные очертания. Потом пространство ограничилось острой треугольной челкой и мерцающими глазами, приблизившимися очень близко к искаженному отчаянием лицу Мари. Фея, держащая Мари за запястья, покусала губу зубками и улыбнулась ей, вызывая сильный, последний взрыв судорог во всем теле.

- Убью тебя, - простонала Мари чуть слышно, отворачиваясь, чтобы не видеть ее загоревшиеся глаза и хищно поблескивающие при каждой вспышке неонового света губы.

- Давай-давай, убей меня, деточка…

 

…Странно, но острая треугольная челка начала вдруг завиваться у нее на глазах в колечки и быстро-быстро стекать со лба по бледным скулам неровными, торчащими в разные стороны короткими вихрами.

Мари, не понимая, что происходит, дернулась, чувствуя, что ее больше ничто не прижимает к твердой поверхности. Липкое, навязчивое чувство пережитого только что кошмара оставалось внутри нее, оно растеклось с кровью холодными льдинками, покалывало кончики пальцев и сдавливало горло проглоченными слезами. Она лежала головой на чьих-то острых коленях, уже не на столе, а на своей кровати, отчаянно, до боли в пальцах ухватившись за скользкие простыни. Она резко села, глубоко отрывисто вдохнув, сильно стукнулась лбом о чей-то подбородок. В ушах загудело от недостатка воздуха и резкой боли. Будет хорошая шишка. Кто-то, щелкнув ушибленным подбородком, тихо выругался у нее за спиной. А потом Мари закричала изо всех сил, насколько только хватило воздуха. Ее призраки проникли сквозь грань ее сна в эту реальность…

Но чужая рука, обхватив ее сзади за шею, запечатала ей теплой ладонью рот. Весь воздух, что оставался в ней, вырвался через нос с глухим протяжным стоном. Когда легкие опустели, Мари втянула воздух, уже не сдерживая сильных всхлипываний. Первый осознанный вдох после удушающего ощущения полнейшей беспомощности во вне, первые за всю жизнь слезы. Она почувствовала себя только что родившейся, или вновь воскресшей, или же вернувшейся с того света. Непонятно, но ей не стало легче, кошмар продолжался. Она, поражаясь тяжести своих рук, вцепилась в душащую ее руку со змеиным рисунком по коже, начала вырываться, пытаясь разжать держащие ее пальцы, прогибала спину и извивалась в крепких тисках незнакомых ей рук.

- Ну, тише… Всё, всё, хватит…

Кто-то, не обращая внимания на ее сопротивление, надежно прижал ее к груди, немного ослабив хватку на шее, но вторая рука, на вздрагивающем животе, не давала возможности вырваться.

- Успокойся, кошмар закончился. Всё хорошо теперь. Ну… Перестань. Всё.

Кажется, она узнала этот хриплый голос. Она уже слышала его по ночам. Этот голос разговаривал с ней на рассвете, когда ее сон был очень чуток. Он управлял ее снами. Он рассказывал ей стихи и тихо-тихо рассматривал ее рисунки, разбросанный по полу. Он играл ей мелодии колокольчиками, развешанными по ее комнате и, не дожидаясь ее пробуждения, исчезал прежде, чем над горизонтом поднималось солнце.

Не может быть… Мари пыталась унять сильные всхлипывания, она не умела справляться со своими слезами, не могла сейчас контролировать свой голос, слабый и прерывающийся. Она медленно выбиралась из затянувшегося кошмара, цепляясь за реальность, не менее странную, чем ее сны.

Его широкая ладонь на ее животе контролировала сквозь тонкую ткань платья каждый ее резкий вдох. Ее дыхание отдавалось ему в груди растопленным ядом, пряным, вязким, болезненным. Таким, будто бы он сам сейчас задыхался с ней от пережитого только что страха. Казалось, что она не сможет сделать очередного необходимого теперь им обоим глотка воздуха.

Мари немного пришла в себя, потянулась к его руке, сжавшей ей горло. Она начала ощупывать его пальцы, а он, поддаваясь ей, ослабил хватку. Пальцы – нестерпимо горячие, выступающие костяшки, острые и тонкие; поднявшиеся под кожей от напряжения живые венки. Дальше… Сильные запястья с четким пульсом, быстрым и ровным. Рука прохладная и гладкая, покрытая черным рисунком с бледными просветами кожи. Мари удивлялась, как вдруг до предела обострилась чувствительность кончиков ее пальцев, как точно она ощущала каждую его клеточку. Он сжал ладонь в кулак, оживляя под тонкой кожей мышцы. Черная змея на его руке ожила и беспокойно скользнула по ее влажной шее. Мари, мучительно дождавшись, когда он замрет снова, продолжила свое путешествие. Острый локоть, прижатый к ее груди, кожа на внутреннем сгибе очень мягкая и нежная…

- Мне щекотно… - прошептал он ей в волосы, заставляя ее беспомощно вздрагивать. Она закрыла глаза, чувствуя, как медленно и тепло по венам растекается его знакомый простуженный голос, вытесняя из нее холодные иголки ночного смятения. Мари застыла, не решаясь, куда двигаться дальше. Всё-таки на спину, гибкую и напряженную, под плотную ткань футболки, на выступающие лопатки, чуть влажные и прохладные от пота. От лопаток Мари осторожно скользнула по шее, чисто интуитивно чувствуя, что здесь есть еще один черный маленький рисунок. Она четко обвела кончиками пальцев по контуру его тайный знак. Когда Мари посильнее нажала на позвонок, он медленно, чтобы не спугнуть ее руку, наклонил вперед голову, прижимаясь щекой к ее виску.

Другой рукой Мари метнулась от пояса его джинсов вверх по позвонкам. Он резко выпрямил спину, увлекая ее за собой, заставляя ее точно повторить его контур, заставляя ее чувствовать, как подвижны при каждом вдохе у него проступившие под кожей ребра . Мари, заставив себя расслабиться и довериться незнакомым движениям контролирующего ее Ветра, откинула голову ему на плечо.

Теперь он прерывисто, со сдерживаемым свистом дышал ей в шею, тянулся полуоткрытыми губами к ее уху, сладко выдохнув:

- Не бойся меня, Мари.

Она провела по его голове ладонью, пропуская сквозь пальцы его взлохмаченные волосы, царапая кожу на голове ноготками. Коснулась гладкого лба, закрытых трепетавших глаз, наконец, дотронулась до его подвижных губ. Он жадно, с готовностью поцеловал подушечки ее пальцев и легко закусил их зубами, пробуя ее кожу на вкус. Ее пальцы пахли гуашью, простыми карандашами, и, странно, он почувствовал едва уловимый привкус обжигающего виски.

Она узнала его по губам, мягким, красиво очерченным и невероятно подвижным.

- Ветер… Это ты.

- Да, Мари. Здравствуй. Я спугнул твои кошмары.

- Только не исчезай. Они вернутся за мной, когда тебя не будет рядом…

- Я буду с тобой до рассвета, а потом уйду, - прошумел он в ответ, пробуя языком ее острую, как и у него самого, ключицу.

- Помоги мне, Мари… - Он опустил руку с черным змеиным узором и осторожно, чтобы не спугнуть ее, так странно доверившуюся ему, начал выпутывать ее скрещенные ноги из свадебного щелка помятого платья. Но когда его ладонь, наконец, заскользила от коленки выше, она из последних сил свела ноги и зажала в теплом плену его ладонь.

- Не надо, Ветер.

Он сразу напряженно замер, задержав дыхание. Его острые колени обхватили сильнее ее ноги, будто бы она вновь вырывалась, терзаемая в бреду кошмарами.

- Пусти меня.

Он убрал руку и с шумом выдохнул горячий воздух ей в волосы, защекотав зашнурованную спину…

Она, с трудом выбираясь из тепла, исходящего от него, с тоской ощущая, как тяжело не чувствовать его рядом, все же отползла в дальний угол кровати, подальше от него, и свернулась на краешке, спрятав под щелоковой тканью платья стройные ноги. Теперь она могла рассмотреть его внимательно , сопоставить то, что только что ощущала пальцами с тем, что видела теперь. Хотя в густых предрассветных сумерках она видела лишь смутный силуэт ее Ветра. Опираясь гибкой спиной о стенку кровати, чуть приподняв острый подбородок, он сидел, напряженно сжимая руками покрывало на кровати. Короткие взлохмаченные волосы цвета сырого пепла щекотали ему бледный, гладкий лоб. Ему стоило невероятных усилий сейчас отпустить ее. Теперь же он просто смотрел и ждал, зная точно, не посмеет больше прикоснуться к ней, а она никогда снова не доверится ему.

- Прости, Ветер. Я…

- Выходишь замуж, - низко и хрипло прогудел он устало, почти равнодушно, констатируя давно ему известный факт. - Ты разве не знаешь, Мари? Ты не доживешь до своих пятнадцати лет. Они решили не ждать до венчания, они просто не могут больше, они очень голодны. Твое время пришло. Этой ночью они хотели с тобой расправиться.

- Ты бредишь, Ветер.

- Увы, нет. Если ты уснешь до рассвета, они вновь накинутся на тебя, а Рэм будет первым, кто вонзит в тебя свои белоснежные зубки. Потом вся стая разорвет тебя на кусочки, а свадебное платье порвут на лоскутки, чтобы перевязывать ими свои холодные, кровоточащие запястья…

- Прекрати, ты меня пугаешь. Я не верю.

- Я когда-нибудь пугал тебя, моя маленькая, славная Мари? Я причинял тебе вред? Тебе больше некому верить, и ты сама это знаешь.

Да, она верила ему, каждому сказанному им слову, она и так все уже давно знала, просто боялась в этом себе признаться. Ей было страшно. Она уткнулась лицом в подушку, заглушая всхлипывания.

- Ну, Мари… Не надо плакать, - как-то трогательно отчаянно прошептал он, дотягиваясь до ее лица.

- Что мне делать, Ветер? - простонала она, зарываясь лицом в его широкую прохладную ладонь, неосознанно целуя солеными губами его дрожащие от нетерпения пальцы.

- Для начала вернись ко мне, Мари… - Он, не дожидаясь ее реакции, притянул ее за талию к себе и положил ее голову на колени. Так им обоим было гораздо спокойнее. - А теперь спи. Утром поймешь, что надо делать, утром все не так страшно, как это кажется ночью. Выход есть всегда, просто надо в это верить, моя сладкая Мари. Всё будет хорошо…

Ветер гладил ее волосы и стирал с лица проступившие морщинки. Он чувствовал, как тревожно и больно у нее в груди бьется сердце. Он просто знал, как эта маленькая девчонка боится остаться совсем одна сейчас, и знал, что больше всего на свете ей нужна его поддержка. Потом, когда она уснула, он ходил беспокойно по комнате, мимоходом рассматривая ее черно-белые рисунки, так странно точно передававшие своей угловатостью, неопытностью и неловкостью его черты. Он звенел колокольчиками на ее занавесках. А перед уходом окропил ее светлую голову капельками дождя. С первым лучом солнца он метнулся к раскрытому окну и, оглянувшись на затихшую Мари, растаял, оставив после себя смятыми простыни и спутанными – её черные волосы. Вот только она опять не заметила, как он исчез…

 

…Мари проснулась от пинка в дверь. Дверь со всего размаху ударилась о стену и, спружинив, с равной скоростью вернулась в свое привычное положение.

- Виктория, успокойся, - невозмутимо бросил Рэм, спокойно открывая перед взбешенной Викторией дверь и пропуская ее вперед.

- Нет, ты только полюбуйся на нее. Спит, красавица. Уже три часа дня. Вы с Рэмом должны были выбирать в это время кольца . - Она бешеной фурией пронеслась по комнате и с размаху ударила Мари по лицу. Ее сон начинает сбываться…

- Она испачкала платье своими красками! Перемяла его, как какая-нибудь потаскушка! Чем ты занималась всю ночь, что не смогла проснуться?

Виктория стащила Мари за волосы на пол.

Рэм, не обращая на них внимания, прошел мимо них к распахнутому окну, захлопнул раму и дернул темные шторы.

- Не люблю сквозняков, - поежился он, пожимая красивыми плечами. - Аккуратнее бей ее, Вика. Не уродуй ей кожу. - Он резко направился к ним, отстраняя метавшую молнии Викторию. Нависнув над ней, Рэм вытер с ее губ кровь и облизал пальцы, прикрыв глаза. Виктория жадно следила за ним.

- Не смотри на меня так, Вики, это моё, ты же знаешь. Платье – мелочи, закажем новое. Нам ведь нужна сама невеста, целая и невредимая. Правда, крошка? - Рэм обратился к Мари, водя пальцами по царапине, оставшейся после ночного кошмара на ее губах.

Мари задрожала, ясно осознав смысл сказанного только что Рэмом. Его глаза жестоко поблескивали ей в ответ, с каждой секундой все четче вытягиваясь в тонкие вертикальные иголочки. Виктория, повинуюсь его мысленному приказу убраться из комнаты вон, неохотно вышла.

- Умойся, дорогая моя. На твоем лице следы чужих рук. Как нехорошо получается…- Он поднялся, наслаждаясь еще пару минут ее беспомощностью и беззащитностью, потом неторопливо вышел. И запер ее комнату на ключ…

 

- Ветер, где ты? Мне все это надоело. История затянулась. Помоги…

- Знаешь, сладкая, маленькая моя Мари… Второго этажа вполне достаточно для тех, кто не умеет летать…

- Ты милый. Пласибо.

 

- Где невеста?

- Тупой вопрос, Виктория. Ты совсем разучилась выражать свои мысли оригинально. Убить Фею…

- За что?

- За то, что говорит слишком много. Она была права. У моей святой Мари выросли крылышки…

Back  to Russian Heartagram main page